— Приходите еще, джаным. Глаз мне радуешь. И сердце греешь своей красотой.

— Спасибо вам!

Я отхожу от прилавка, чувствуя себя волшебно. Но сама же порчу себе настроение, оглянувшись.

Наш город — вроде бы немаленький, а плохую славу здесь не скрыть. Рядом с моим продавцом уже стоит местная женщина в платке и тычет в мою сторону, взахлеб рассказывая...

Я знаю, что. Теперь и он знает. Видеть, как в глазах человека расцветает разочарование, я не хочу.

Резко отвернувшись, продолжаю... Шоппинг.

Смешно, конечно, но сейчас даже не верится, что когда-то Марьям Теймурова возила меня по дорогим бутикам на своей белой машине. Что в ушах я носила бриллианты и их же – на пальцах.

Я знаю, что отец пытался вернуть мой махр Теймуровым. Они отказались его принимать.

Я не смогла бы ни носить те вещи, ни пользоваться ими. Долгое время их хранила мама. Потом, потихоньку, начала продавать.

Если в нашем доме появлялось что-то новое, стоящее, если щедро накрывался стол – я знала, что это очередные сережки от Бахтияра мама сдала в ломбард. Продала брендовые туфли или сумку кому-то из подруг.

Скрипку мама тоже продала. С нее мы расплатились с первым мужем моей старшей сестры, Севиль.

Жалею ли я? О вещах – нет. О людях – очень. Хоть мой побег и был шагом отчаянья, а не продуманным ходом, наша с Максимом выходка стоила дорого многим людям. Даже не нам.

Наталья Дмитриевна вынуждена была уехать. В Азербайджане их больше нет, но у нее всё хорошо: она продолжает преподавать музыку. Ее муж работает в охранном агентстве. Максим... Он в Штатах, но больше о нем я не знаю ничего.

Не злюсь. Хочу верить, он тоже меня пережил.

Теперь-то мне предельно ясно, что он был для меня любимым другом, а я для него – первым серьезным чувством.

Случайно врезаюсь плечом в женщину и отскакиваю, подняв ладонь и извиняясь. Она сначала вроде бы начинает так же извиняться в ответ, а потом узнает... И меня тут же окатывает холодом. Её губы сжимаются. Взгляд скользит от лица по одежде. Пальцы отряхивают рукав там, где я его касалась.

По моему телу в такие секунды – дрожь. Я должна была привыкнуть, но привыкнуть к этому невозможно.

Шагаю прочь, а между лопаток всё равно врезается шипящее:

– Намуссуз (прим. автора: бесстыдная)! – И к этому я тоже должна была за годы привыкнуть, но обида растекается по грудной клетке.

Все, чему я научилась за эти годы – пропускать её по крови вместе с кислородом. Закрыв глаза на пару секунд, делаю глубокие вдохи и вслед за ними выдохи, отпуская.

В конце концов, слава не просто так ходит за мной. Свою вину я признаю, а всем вокруг искренне желаю счастья. Даже этой женщине.

Глава 2.2

Скупившись по списку, выхожу с рынка.

Тяжелые пакеты оттягивают руки и снова возвращают к временам, когда отец был жив. Он возил меня по городу, не жалея ни сил, ни бензина. Каждое утро на работу и вечером с нее. В поликлинику. В университет.

Я никогда и не одевалась вызывающе. Мне неловко было даже в тех нарядах, которые выбирала для меня столичная Марьям, но теперь, мне кажется, скромнее девушки не найти во всем Ширванском крае, а это всё равно не спасает.

Несколько кварталов в сторону дома я иду по одной из главных улиц. Но в моем случае это практически всегда невыносимо.

У нас мужчинам не принято открыто приставать к девушкам на улице, но я быстро замечаю, что сначала за мной едет машина, а потом и вовсе тормозит рядом. Катится медленно.

Затемненное стекло опускается и взглядом по телу скользит незнакомец. Он для меня – незнакомец, а меня он, кажется, знает, как и все.

– Подвезти, красавица? – Я смотрю под ноги и мотаю головой, ускоряясь. Зря я пошла одна. Нужно было попросить Орхана. Мужа Севиль. Маму. Ещё кого-то. – Эй, чего ты такая строгая? Садись.

Мужчина продолжает ехать рядом и бьет по сиденью своей прокуренной старой машины.

Сердце бьется быстро и болезненно. Пальцы немеют от страха. Вокруг много людей, но я не уверена, что за меня заступятся, поэтому решать нужно самой.

Собрав волю в кулак, поворачиваю голову к мужчине и с мягкой улыбкой пытаюсь вежливо отказаться:

– Спасибо вам, но я дойду. В машину к чужому не сяду. Извините.

Ему бы просто отмахнуться, но я вижу, как лицо у мужчины кривится. Он взмахивает рукой и подается ближе ко мне:

– Ты чтоб под неверного лечь, со свадьбы сбежала, а теперь в машину не садишься? Ну-ну, недотрога.

Мужчина плюет на бордюр и бросает в меня не менее смачное:

– Позгун (прим. автора – развратная)!

После чего машина резко дергается и визгом шин уносится прочь.

А я…

Впервые это было очень больно. Унизительно. Вызвало бурю слез и желание покончить с собой. Но делать этого нельзя, я и так украла у Аллаха слишком много милости. Поэтому позволяю себе всего на несколько секунд задеревенеть, а потом сворачиваю в спокойный переулок и продолжаю свой путь.