— Боль была, батюшка, — тихо сказала я. — Девять дней боли. Физической и душевной. Сейчас ее... меньше. Потому что я приняла свой крест. И готова его нести.

— Смиренно?

— Нет, — улыбнулась я. — Не смиренно, как мы с вами уже выяснили. Упрямо. Потому что иначе я не смогу. Смирение для меня сейчас — смерть. А Господь дал мне жизнь. Значит, хочет, чтобы я боролась.

Он смотрел на меня внимательно. Изучающе.

— Вы — загадка, Анна Викторовна, — сказал отец Павел. — И я не знаю, что вы такое. Чудо Божие или... что-то иное. Но буду молиться за вас. И наблюдать.

— Наблюдать? — Я приподняла бровь.

— Да. Потому что истина всегда выходит наружу. Рано или поздно. — Он встал. — А пока... живите. И помните: я буду рядом. Если понадоблюсь.

Я проводила его взглядом.

Это было утешение или угроза?

Глава 8

Размышлять об этом всерьез я не стала. Смысла не было беспокоиться о том, что я не могу изменить. Будет присматривать — отлично, но вменить мне он ничего не сможет. Кликушествовать я не намерена, на одержимую тоже не тяну, а ведьм в России не сжигают примерно век как. Может, и к лучшему, что отец Павел совершенно не похож на стереотипного «уездного попа» из классической литературы и антирелигиозных агиток Маяковского. С умным человеком проще найти общий язык, а если не получится, умный недруг куда более предсказуем, чем дурак, которому может взбрести в голову что угодно. Павел Кондратьевич в семинарии не просто так штаны просиживал: латынь он точно знает лучше меня, не удивлюсь, если рассуждения римских философов читал в оригинале. Как и и труды апостола, своего тезки — наверняка и греческий в активе. Про французский, на котором бодро щебетали светские дамы в столице, и говорить нечего.

В Светлоярске больше в ходу был русский, и Анна про себя презрительно кривилась, услышав русскую речь в приличном обществе. Для нее родной язык был языком черни: нянек, кормилиц, прочей прислуги.

Еще одна странность в копилочку для отца Павла: губернаторша вдруг чисто и бегло заговорила по-русски. Пользуясь тем, что никто не слышит, я выдала длинную тираду на исконно русском: в прежней жизни я неплохо знала английский: хочешь не хочешь выучишь, чтобы читать научные работы. Но здесь он не популярен в свете. Французский же…

— Je Vous remercie, Seigneur, de m'avoir laissée en vie. Auriez-Vous l'obligeance de m'expliquer ce que je suis censée en faire?[1] — вздохнула я, сама себе удивившись.

Ну что ж, одной предполагаемой проблемой в будущем меньше. Однако, прежде чем беспокоиться о проблемах, следовало дожить до времени, когда они, возможно — возможно! — станут актуальными. Поскольку нормальных лекарств здесь нет, мне остается только хорошо есть, хорошо спать и не забывать о водно-электролитном балансе.

К слову о последнем. Где моя живительная бурда? Я огляделась. Кувшин исчез.

Снова помянув на исконно-посконном русском доброхотов, помешанных на уборке, я схватила колокольчик, стоявший у кровати.

— Где мое питье? — рявкнула я на влетевшую Марфу. — Кто посмел унести?

Зря рявкнула, конечно. Если уж срываться, то явно не на нее. И я даже догадываюсь, кто посмел…

— Простите, милостивица, — пролепетала она. — Матрена велела…

«А ну подать сюда Матрену!» — едва не потребовала я.

И хорошо, что не потребовала. Потому что Марфа договорила:

— В графин перелить. Не подобает, чтобы у вашего превосходительства глиняный кувшин в спальне стоял, как у дворовой девки. Барин, ежели войдет и увидит, гневаться будет.

Опять барин будет гневаться. Хотя бы в своей комнате я могу быть самой себе хозяйкой?

— А так форма не соответствует содержанию, — проворчала я, разглядывая пузатый хрустальный графин.

В полумраке жидкость выглядела совершенно прозрачной, вода водой. Ладно, пусть развлекаются, эстеты. Мне-то как раз содержание важнее.

Надо лечь и спать до утра. Но организм, успевший немного отдохнуть — не так уж мало я проспала, оказывается, что успели навести порядок по-своему, — и хватанувший дозу адреналина во время беседы с батюшкой, спать не намеревался. По крайней мере прямо сейчас.

Надо придумать, чем заняться. Чем-нибудь не слишком сложным физически и успокаивающим душевно.

— Убери посуду, — велела я горничной. — Принеси свечи.

— Как прикажете, барыня.

Пока она суетилась, я перебралась из постели в кресло. Стянула шаль, которая служила мне тюрбаном. Марфа тут же подхватила ее у меня из рук.

— Повесь вон сушиться. — Я кивнула на ширму, отгораживающую дверь в уборную.

Надо будет потом проинструктировать их, как обходиться с кашемиром. Жалко будет, если угробят такую красоту, сунув в щелок.

— И гребень подай.