Она повернулась к лестнице, ведущей в метро; музыка и разговоры вокруг сразу же стали тише.

– Но мы могли бы, – воскликнул Ули, – если ты хочешь. Я имею в виду, я не против. Я…

– Все в порядке, Ули. Я все равно очень устала.

Он встревоженно поглядел на нее, и Кирстен ласково пожала его руку. Ули часто волновался – он во многом был ее противоположностью. Кирстен родилась блондинкой с голубыми глазами, а у него были темные волосы и глаза цвета дубовой коры. Он был худее ее, особенно теперь, когда быстро рос, и хотя мог со временем стать красавцем, сейчас выглядел тощим и неловким. Но все равно милым.

– Идем, – позвала она, когда подошел поезд. – Кстати, какое животное ты сейчас?

Он с признательностью улыбнулся. Это была их игра с самого детства, когда мама, Лотти, регулярно водила обоих в Берлинский зоопарк. Зоопарк они считали своим любимым местом во всем городе и могли часами торчать там, заглядывая в клетки с обезьянами или прижимаясь носами к стеклу вокруг домика бегемотов. Они придумали игру «каким животным ты сейчас хочешь быть» и выбирали жирафа, оказавшись в толпе, гиппопотама, если проводили день на пляже у одного из озер в окрестностях Берлина, или обезьяну на детской площадке. Однажды Ули за воскресным обедом схватил с блюда куриный скелет и сказал, что хочет быть стервятником, но Лотти накричала на него: мол, в Германии и так достаточно стервятников, большое спасибо, – и он больше никогда этого не повторял.

– Хочу быть колибри, – ответил Ули.

– Птицей? Почему?

– Потому что они яркие и красивые. Будь я таким, пригласил бы тебя потанцевать.

Она рассмеялась.

– Мы можем потанцевать дома.

– Точно! – обрадовался Ули. – Может, мутти достанет бабушкин граммофон и поставит одну из старых дедушкиных пластинок со свингом.

– Звучит потрясающе.

Кирстен снова улыбнулась брату и постаралась не представлять себе, как Дитер с Астрид и их классные друзья танцуют где-нибудь в «Ванне» или «Эдеме».

– А ты кем бы была? – спросил Ули.

– Прости?

– Животным, дурочка – какое животное ты сейчас?

– О, ясно. Ну, я бы выбрала морского котика. Чтобы люди приходили смотреть, как я делаю разные фокусы.

Ули нахмурил брови.

– Это еще зачем?

Она пожала плечами.

– Ради денег, наверное. Ты не хотел бы разбогатеть, Ули?

– Пожалуй.

– Когда-то мы были богатыми. Ну, ты знаешь. Во время войны.

– Да, но это было нацистское богатство, добытое ценой страданий других.

– Ш-ш-ш! – Кирстен в ужасе зажала ему рот рукой.

– Это не значит, что мы с тобой такие же, – пробормотал он сквозь ее пальцы.

– Знаю! Но все равно… не стоит говорить об этом вслух. Пусть даже это правда.

– Конечно, правда, – прошипел он. – Ты же видела форму, в которой фати снят на фото.

– Да, но тогда все носили такую форму. Была же война.

– Но не форму «Мертвой головы».

– Чего?

– Погляди на его фуражку, которая лежит у нас дома, – там череп и кости. Это символ эсэсовцев.

– Это кто такие?

– Серьезно? Ты не знаешь?

Она наморщила нос.

– И не хочу знать. Все это в прошлом, и нам лучше о нем забыть. Германия сейчас – это промышленность, и спорт, и…

– Зоопарки? – подсказал Ули.

Он пытался ее отвлечь, Кирстен понимала, но это ведь Ули поднял эту чертову тему. Кирстен мало что знала о нацистах – в школе войны почти не касались, – но догадывалась, что эсэсовцы были гитлеровской элитой. Это они управляли гетто и концлагерями. Ей расхотелось танцевать. Расхотелось даже пить какао, которое Лотти наверняка уже приготовила для нее, или рассказывать, как прошел ее день. Теперь ей хотелось просто свалиться в кровать и заснуть.

– Наша остановка, Кирсти. Мы почти дома.

Брат продолжал опасливо коситься в ее сторону, и Кирстен постаралась быть с ним терпеливой, пока они шли по Бернауэрштрассе к дому 106. Стремясь скорее укрыться в своей спальне и мечтать о том, как Дитер пригласит ее на танцы, она взбежала по лестнице к их дверям на первом этаже и с облегчением вступила в прихожую. И тут же облечение исчезло: из гостиной доносились голоса.

– У мутти что, гости? – шепотом спросила она Ули.

– Не знаю. Может, это тетя Гретхен?

Они замерли, прислушиваясь, а потом обеспокоенно переглянулись – голос был низкий, хриплый и совершенно точно мужской.

– Мутти? – позвала Кирстен, неуверенно подходя к гостиной.

– Кирстен? Это Кирстен?

Дверь широко распахнулась: на пороге стоял высокий светловолосый мужчина в поношенной рубашке, обтягивающей его мускулистые плечи.

– Вот это да! – воскликнул он, раскрывая ей объятия. – Слушайте все – ваш папочка дома!

Глава третья

Альте Ладенштрассе, дом 4G, Сталинштадт

Оливия