Остаток смены Кирстен варила кофе, выкладывала на тарелки пирожные и убирала со столов с очаровательной улыбкой, как от нее требовалось. С наступлением вечера университетская компания перешла на шнапс и стала куда более шумной. Кирстен могла поклясться, что Дитер поглядывает на нее, а когда она в очередной раз вышла из-за стойки собрать посуду, он подошел к ней.

– Вы должны присоединиться к нам хотя бы на рюмочку, – пригласил Дитер.

Но она никогда не осмелилась бы; к тому же в музыкальном автомате заиграла Марлен Дитрих, и девушка с блестящими волосами, поднявшись, стала подпевать, так что Кирстен спешно ретировалась.

Голос девушки был певучим и чуть хрипловатым, и когда она закончила, все в кафе зааплодировали, а студенты закричали: «Браво, Астрид!» Саша закатила глаза и сказала:

– Естественно, эта чертова кукла еще и здорово поет, – от чего Кирстен стало немного полегче, но она была рада, когда часы показали, что пора закрываться, и она начала протирать столы. Кирстен как раз приближалась к компании Дитера, когда в кафе вошел ее младший брат Ули и, запутавшись в своих длинных пятнадцатилетних ногах, с грохотом растянулся перед ними на полу.

Они громко расхохотались. Ули, красный как рак, с трудом встал.

– Привет, Кирстен, – произнес он преувеличенно громко, – мутти отправила меня проводить тебя до дома.

Кирстен хотелось провалиться сквозь землю. Она почувствовала, как зачесался шрам в подмышке, и с трудом удержалась, чтобы не дотронуться до него. В детстве у нее случился инцидент с горячей сковородкой, и шрам всегда беспокоил, когда ей становилось жарко, но последнее, чего ей хотелось сейчас, – начать чесаться, как обезьянка.

– Осторожно, Кирстен, – крикнула Астрид, – или тоже плюхнешься лицом в пол.

– Лучше уж на спину, – усмехнулся один из парней.

– Йенсен, заткнись! – рявкнул на него Дитер, за что Кирстен вроде как должна была быть благодарна, но она слишком разволновалась, чтобы хотя бы обратить внимание. Почему они просто не уйдут?

Для нее стало большим облегчением, когда появилась фрау Мюнстер: скрестив на груди руки, она заявила компании, что кафе закрывается. Они потянулись к выходу, хохоча и обсуждая, в какой танцзал пойдут дальше, пока Кирстен уговаривала себя не слишком расстраиваться, что ее единственный партнер по танцам на этот вечер – вонючая старая швабра.

– Прости, что я упал, – сказал Ули чуть позже, когда они вышли на улицу и двигались к метро.

– Все в порядке, – улыбнулась она. – Они просто глупые студенты.

Ули предложил ей руку, как взрослый мужчина, и после секундного колебания Кирстен ее приняла. Был вечер пятницы, и центр Берлина кишел людьми: все шли на ужин, или в кино, или, как Астрид и Дитер, в один из многочисленных танцзалов, которыми изобиловал город, все еще восстанавливавшийся после войны. По-прежнему там и тут в рядах домов зияли промежутки, где упала бомба, а на многих стенах остались следы шрапнели, но новые здания росли как грибы, экономика была на подъеме, и Берлин наслаждался хорошими временами.

Кирстен огляделась по сторонам, радуясь зрелищу вечернего города. Берлин был точкой схода противоречий; политически его разделили надвое, но жил он общей жизнью. После войны русские взяли под контроль восточную половину Германии, а британцы, американцы и французы – западную. Со временем границы между секторами становились все строже: появлялись посты, заборы из колючей проволоки, патрули, и людям все труднее становилось свободно перемещаться туда и обратно.

Единственным исключением стал их чудесный город, Берлин. Как гитлеровской столице, ему была уготована особая судьба, и, несмотря на расположение глубоко в Восточной Германии, его тоже поделили надвое. Западный Берлин был связан с Западной Европой специальным шоссе и железнодорожными путями, а Восточный отделялся от него лишь формальной границей, проходившей по старым линиям районов.

Бернауэрштрассе, где жила Кирстен, была именно такой границей: люди на ее стороне находились в союзнической зоне, а на противоположной – например, тетушка Гретхен – в советской. Формально это имело значение, но в повседневной жизни на это старались не обращать внимания.

В результате те, кому не нравилась жизнь на Востоке, могли поехать в Берлин, пройти через город и сесть в поезд на Запад. Власти пытались вмешиваться – останавливали тех, кто нес подозрительно много багажа, разворачивали обратно, – но они мало что могли без настоящей границы, а кто в здравом уме станет строить такую поперек города? Так берлинцы продолжали жить собственной жизнью, свободно переходя из сектора в сектор и выбирая между рок-н-ролльными барами из красного кирпича в западной части и прокуренными мрачными заведениями в восточной – по своему желанию. В этот теплый майский вечер все они, казалось, высыпали на улицы.

– Может, выпьем где-нибудь колы, Ули? – внезапно предложила Кирстен.

Он ошеломленно уставился на нее:

– А мутти не будет волноваться?

Кирстен вздохнула.

– Боюсь, что да. Ладно, тогда идем домой.