Она была летом и палящим теплом солнца и греха, скользким ощущением лосьона и брызгами океанской воды, солью его вкуса на языке и прохладным, бодрящим облегчением, которое настигает тебя, когда ты окунаешься в глубокую воду.

Она была весной, свежим сладким запахом жасмина и жимолости, искушением света, любви и прекрасного возрождения, которое невозможно игнорировать.

Уиллоу была призрачной искрой всех тех вещей, которые я любил и ненавидел. Вещей, которые испытывали меня. Тех вещей, которые давали исцеление, и все это было заключено в ее соблазнительном облике, сладкой истоме ее тела, прижатого к моему, и в сладостном дразнящем шепоте каждого слога, из которого складывалось мое имя, произносимое ее полными губами.

— Нэш.

Мое имя в ее устах было песней — слаще, чем в исполнении Колтрейна, но и острее. Сокровенный тон обещаний и удовольствий, в которых я перестал себе отказывать.

Все четыре сезона находились прямо передо мной. Разметавшиеся волосы Уиллоу, ее жаждущее тело, бледная кожа и дорожка веснушек, пересекавшая грудь и спускавшаяся к животу.

— Нэш, — снова произнесла она, потянувшись ко мне, когда я опустился на колени, глядя на нее сверху вниз, желая ее с такой жгучей страстью, которую ничто и никогда не вызывало во мне.

Я любовался линией ее бедер, блеском кожи, изгибом груди и мягкими очертаниями ног, касаясь их.

Однако мой взгляд был глубже и ощущался ярче, чем запах ее кожи или возбуждение в моем теле, когда я смотрел, как она высвобождается из одежды и залезает на мою кровать, в ожидании моей реакции.

Теперь была моя очередь, и я старался глубоко дышать, разделяя желание, которое кто-то другой испытывал в моем сне, и желание взять то, что было моим и только моим — то, что я хотел для себя из-за ощущения, которое только Уиллоу вызывала во мне.

— Сними рубашку, — попросила она, и я так и сделал, вытаскивая по одному плечу из хлопковой ткани, и отбрасывая ее, потому что она скрывал меня от нее. Она прикасалась ко мне, ногтями проводя по линиям и буквам на моем теле, а ее рот и ее язык — теплый и мягкий на моей шее, и груди, путешествовали по мне словно странники.

Мы сходились вместе, как цвета, переходящие в градиент света, в движение, которое напоминало мне море, волны и воду, песок и берег. Мы были слаще, чем аккорды Колтрейна и глубже, чем каждая из его нот.

— Ты на вкус как мед, — сказал я ей, придвигаясь ближе, проводя губами и языком по ее плоти и изгибам тела.

Приглашение было откровенным и неприкрытым, когда она притянула меня к себе. Я прикусил ее губу, раздвигая коленом ноги, крепко удерживая и оставляя на ее бледной коже небольшие следы от пальцев.

Уиллоу вздрогнула, крепко схватившись за меня и вцепившись в меня ногтями, словно желая подобраться еще ближе.

— Нэш…

Мелодия моего имени из ее уст подстегнула меня, заставив забыть о контроле, терпении и всей той самоуверенности, которая, как мне казалось, придавала мне уравновешенности. Я был ничем, кроме ощущений, прикосновений, вкуса и отчаянного, безрассудного желания, когда она была подо мной, а я скользил внутри нее глубоко и сладко.

Я чувствовал себя свободным.

Позже, когда мое тело достигло пика, и я размышлял, что не смогу двинуться, даже чтобы выйти из нее, Уиллоу прижалась ко мне, как кусочек головоломки. Мы не спали. Был только звук нашего дыхания и замедляющийся ритм биения моего собственного сердца, пульсирующего в моих ушах.

Ее кожа была самой мягкой из всех, к которым я когда-либо прикасался и слаще меда, который, клянусь, я чувствовал на ее шее, когда целовал ее, и это напомнило мне о вещах, которые, как мне казалось, я понял, когда был еще мальчишкой.

— Ты улыбаешься. Я чувствую, как твои губы тянутся к моему лбу.

— Я. Испытываю. Невероятное. Наслаждение. Я под кайфом от тебя.

Я отодвинулся назад, чтобы перехватить ее взгляд, и улыбнулся, когда она оказалась настолько же под кайфом, как и я.

— Ты напоминаешь мне…

Я коснулся ее руки, позволив своим пальцам переместиться с локтя на запястье.

— Ты напоминаешь мне о том, что я всегда хотел узнать о женщинах, когда был еще ребенком.

— О чем именно?

Возможно, это было глупо, но оно было реальным. Все, что я чувствовал с ней, прямо в тот момент и все, что говорил — было самым настоящим, что когда-либо происходило со мной.

Уиллоу не позволила бы мне спрятать это, и я решил даже не пытаться.

— То, как выглядит женщина и секреты, которые она хранит, завораживали мальчишку-панка, не имеющего ни малейшего представления о том, что происходит за их дверями и всеми этими розовыми шторками. Все эти годы мне было интересно, почему девочки на уроках физкультуры исчезали еще раньше, чем я и другие ребята заканчивали игру на площадке. Почему они уходили так быстро? Что они делали в той раздевалке, что отнимало у них столько чертова времени?

— Ты выяснил это?