И вдруг, я сама не понимаю, что на меня находит, я следую за ним. Мои каблуки громко и требовательно цокают по мрамору.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него. Сжимаю руки в кулаки.

— А если бы ты узнал, что я тоже была в кого-то однажды влюблена? — выдыхаю я.

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Раньше, чем мой холодный и расчётливый разум успевает вмешаться и заткнуть мне рот.

Демьян останавливается.

Медлит несколько секунд. Я вижу, как напрягаются его плечи, как замирает его дыхание. Он оборачивается.

Его лицо — непроницаемая маска. Ни одной эмоции. Только бровь немного вопросительно и насмешливо вскинута.

— И кто же этот несчастный? — он хмыкает.

Я молчу. Смотрю на него и молчу. В горле пересохло, язык прилип к нёбу.

Он качает головой:

— Нет, не так.

Он разворачивается ко мне всем корпусом и делает несколько шагов. Теперь он снова стоит вплотную, возвышаясь надо мной, заглядывая в мои глаза сверху вниз.

— Я должен спросить не это, — говорит он тихо, почти интимно. — Я должен спросить: почему ты решила не быть с ним?

Я сглатываю вязкую слюну. Мой голос звучит глухо, незнакомо:

— Потому что он ничего не мог мне предложить. Кроме любви.

Я делаю паузу и добавляю.

— И проблем.

Демьян вздыхает. Шумно, тяжело, с какой-то наигранной нежностью.

— Ты же моя хорошая, — тянет он.

И прежде чем я успеваю отшатнуться, он привлекает меня к себе. Его сильные руки обхватывают мои плечи, прижимают к широкой груди. С усилием и давлением Демьян вынуждает меня положить голову ему на плечо.

— Ты мне врёшь, Даша, — шепчет он мне в макушку. Его тёплое дыхание щекочет кожу. — Ты не умеешь любить. Поэтому я и выбрал тебя.

Я закрываю глаза.

И из глубин моей тёмной, алчной, холодной души поднимается кипящая злость на этого самодовольного, уверенного в своей правоте мужчину, который думает, что знает меня.

Который думает, что я лишь функция, идеальная жена, холодная стерва без сердца и чувств.

Но я тоже однажды была влюблена.

Это было в десятом классе. Ему было семнадцать, мне — шестнадцать. Он учился в параллельном классе, играл на гитаре и носил длинные волосы, собранные в небрежный хвост.

Балагур с красивым голосом. Его любили и учителя, пусть и был он двоечником.

Я писала ему стихи. Глупые, наивные, с возвышенными эпитетами и корявыми рифмами. «Твои глаза — как изумруд, в них звёзды вечные живут...» Боже, какая пошлость. Я рвала эти листки на мелкие кусочки и спускала в унитаз, чтобы никто, никогда, ни за что не узнал.

И никто не знал.

Сейчас, спустя столько лет равнодушия и презрения ко всему миру, я неожиданно хочу узнать, как он живёт. Кем он стал? Женился ли? Есть ли у него дети? Счастлив ли он?

Или его веселье свело в могилу? А, может, он живёт в страшной общаге, пьёт и буянит по ночам.

И я узнаю. Я обязательно узнаю. Если Демьян позволил себе опять что-то чувствовать, то и я могу утолить свое женское любопытство.

Я мягко отстраняюсь от Демьяна. Его руки нехотя соскальзывают с моих плеч. Я натягиваю на лицо свою дежурную лёгкую улыбку.

— Ты прав, — шепчу я. Мой голос звучит ровно, без единой эмоции. — Я просто неудачно пошутила.

Демьян смотрит на меня несколько секунд. Его глаза сканируют моё лицо. Я выдерживаю его взгляд. Не моргаю и не отвожу глаз.

— А я пойду послушаю, о чём там папа и подставная мама беседуют, — говорит он наконец. — Присоединишься?

— Ты уж прости, — качаю головой, — но во мне твоя Горошкина не вызывает ничего кроме жалости. Я бы… никогда не стала так унижаться.

28. Поговорим?

Я нахожу Аркадия старшего в гостиной.

Стены оклеенные текстильными обоями под парчу бордового оттенка с золотым тиснением. Узор красиво переливается в свете хрустальной люстры, свисающей с высоченного потолка.

Лепнина на потолке давит своей вычурной сложностью, множеством завитков и розеток. Темное дерево повсюду: массивные панели на стенах, тяжелые карнизы, резные ножки мебели. Я, кстати, почти привыкла к этой помпезности, в которой я начинаю улавливать домашний уют.

Аркадий-старший стоит у северного окна, где свет падает приглушенно, сквозь кружевной тюль, и копается в комоде из красного дерева с инкрустацией.

Медленно, с усилием выдвигает верхний ящик.

Так, дедуля, я пришла узнавать все тайны твоего бешеного сына.

Старик что-то ищет внутри. Я слышу сухой шорох каких-то бумаг, позвякивание металла. Его голова низко наклонена, седые волосы небрежно зачесаны назад, открывая желтоватую, в пигментных пятнах кожу на макушке.

Он задвигает ящик. Потом выдвигает второй. Снова копается. Опять задвигает.

— Где же они? — бормочет он себе под нос глухо, с присвистом.

Возвращается к первому ящику. Опять выдвигает. Опять шарится внутри.