На диване по центру гостиной сидит Аркаша младший. Он облокотился о резной подлокотник, положил подбородок на кулак и внимательно, как ученый за лабораторной мышью, следит за прадедом. Он сканирует каждое движение дряхлого старика.

Аркаша оглядывается на меня.

Я только что переступила порог, и он уже заметил мое присутствие. Прищуривается. Морщит быстро и по-детски нос.

Почему, все Соколовы так меня не любят?

А потом снова переводит взгляд на Аркадия-старшего.

Тот пинает по ножке комода.

— Так где же они, мать вашу?! — рявкает старик.

Семеню короткими шажками по ковру.

— Любимый, — воркую я, стараясь придать голосу мягкость и ласку. — Что ты ищешь?

Аркадий резко оборачивается.

Его брови сдвигаются к переносице. Глаза мутные, но в них вспыхивает раздражение.

Господи, каким же жутким будет Демьян в старости!

— Ножницы ищу, — бурчит он. — Ты куда их дела? Опять спрятала от меня? Вечно ты от меня всё прячешь! Надоела! Сколько можно! Как ты мне надоела! Вот точно избавлюсь от тебя! Отправлю в глухую деревню, в монастырь какой-нибудь! Запру тебя там! Сколько ты мне крови попила!

— Ножницы? — переспрашиваю я, подходя ближе.

Беру его под локоть, другой рукой обнимаю за талию. Он сопротивляется, но слабо. Позволяет увести себя от комода.

— Зачем тебе ножницы? — спрашиваю я, медленно разворачивая его в сторону дивана, где сидит Аркаша.

Старик замирает. Шаркает ногами по ковру. Останавливается.

Смотрит на меня растерянно. Моргает несколько раз.

— Зачем? — переспрашивает он тихо, будто у самого себя.

В его мутных глазах гаснет искра осознания. Он забыл. Он уже не помнит, зачем ему ножницы. Пальцы его вздрагивают.

На несколько долгих, бесконечных секунд повисает тишина.

Аркаша на диване выпрямляется. Поправляет воротничок рубашки одним взрослым и чинным взрослым движение. Заявляет флегматично, без тени улыбки:

— Он ищет ножницы, чтобы помочь садовникам состричь кусты. Те отказываются трогать розы.

— Точно! — рявкает Аркадий старший.

Глаза его вспыхивают. Он дёргается, разворачивается всем корпусом обратно к комоду. С такой резкостью, что я слышу, как хрустят его суставы.

Но я не отпускаю. Сжимаю его локоть сильнее.

— Ножницы тебе, любимый, совсем не помогут, — говорю я ласково, но твердо. — Вместо ножниц для роз нужны садовые секаторы.

Аркадий замирает. Смотрит на меня исподлобья. Брови сведены, губы поджаты в жесткую линию. В его взгляде горит подозрение и гнев.

— Хорошо, — произносит он медленно, с угрозой. — Где мне взять садовые секаторы?

Я начинаю раздражаться. Я пришла говорить о Демьяне, а не о ножницах и секаторах!

Я подаюсь чуть ближе к Аркадию-старшему.

— А у нас нет садовых секаторов, — отвечаю я тихо, с безапелляционностью учительницы в детском саду.

Старики в деменции — как дети. Им можно врать, если врать с уверенным видом. Если голос не дрожит, а глаза не бегают, то тогда они верят даже в самую абсурдную ложь.

Аркадий хмурится. Качает недовольно и с достоинством оскорбленного монарха.

— Тогда надо купить, — заявляет он.

— Согласна, — киваю я. — Обязательно купим.

И веду его к дивану. Шаг за шагом.

Аркади-старший тяжело и с кряхтением садится. Я опускаюсь рядом. Кладу ладонь на его сухую руку с выступающими венами и узловатыми суставами.

Его ладонь огромная, пусть и высохла. Крупнее моей в два раза. И сил в ней, несмотря на дряхлость, больше, чем во мне. Боюсь представить, сколько мощи было в отце Демьяна лет десять-пятнадцать назад.

Аркаша-младший на другом диване напротив нас смотрит на меня.

— Я думаю, она бессовестно врёт, — заявляет он.

Я замираю.

— Я думаю, что у нас есть секаторы, — продолжает он, прищурившись на меняю — Врушка.

Я точно не нравлюсь внуку Демьяна. Видимо, неприязнь ко мне вшита в Соколовых на уровне инстинктов.

Аркаша решительно сползает с дивана.

Но со мной и так всё ясно. Мне теперь любопытно, кого Демьян любил и кто ему, козлу такому, ночами снился?

— Я пойду найду… эти дурацкие секаторы, — говорит он сдержанно.

— Да, займись уже делом, — угрюмо отвечает Аркадий старший, даже не глядя на правнука.

Аркаша-младший энергично, почти бегом, выбегает из гостиной. Его ботинки стучат по паркету в коридоре, потом звук затихает.

— Все равно твоему саду кирдык, — поворачивается ко мне Аркадий старший. — Так что и не думай ко мне сейчас ластиться.

— Да и Бог с ним, с этим садом, — вздыхаю я меланхолично. Мягко сжимаю его ладонь. — Я просто пришла поболтать с тобой, любимый.

Он подозрительно щурится. Брови сдвигаются, морщины на лбу становятся глубже, жестче.

— О чем? — спрашивает он глухо. — Сколько раз ты меня уже назвала любимым? Что-то это совсем неспроста, Мариша.

— О ком, — поправляю я деда, — я хочу поговорить о Демьяне. А нашем сыночке…

— Господи, — Аркадий-старший хмурится, — что он опять натворил? Вот неугомонный… Даже я таким не был.

29. Вспомнил!