Вместо того чтобы направиться к штурвалу, мой муж ведет меня вниз по ступенькам в гостиную с небольшой кухней в задней части. Эта лодка не такая большая, как в Хорватии, хотя и маленькой ее назвать нельзя. Указав мне сесть, он направляется на кухню и возвращается через пару минут с двумя дымящимися кружками кофе. Он садится рядом со мной на мягкий матерчатый диван, ставя обе кружки на кофейный столик перед нами.

— Как бы тебе ни было трудно это понять, когда я был моложе, я был в некотором роде маменькиным сынком. Я повсюду следовал за ней, цепляясь за ее одежду, как будто боялся, что если я не буду держаться, она исчезнет. Ксан и Аннабель дразнили меня по этому поводу, и мы несколько раз ссорились из-за того, кого из нас она любила больше. — Уголки его рта слегка приподнимаются при воспоминании. — Даже когда появились Кристиан, Тобиас, а затем Саския, я убедил себя, что я ее любимец. Теперь я понимаю, что у родителей не бывает любимчиков, но именно так думал в то время маленький я.

Я сдерживаю вздрагивание. Он ошибается. У родителей действительно есть любимчики. Я живое доказательство этого. У меня вертится на кончике языка поправить его, но это откроет целую банку червей, которыми я не готова делиться. Кроме того, Николас говорит со мной о чем-то чрезвычайно личном, и я не собираюсь все портить. Это наш первый глубокий и содержательный разговор, и я надеюсь и молюсь, чтобы он сблизил нас.

— Потом Ксана и Аннабель похитили, и моя жизнь рухнула. — Он опускает голову, его плечи сгибаются под тяжестью, как я предполагаю, потери. — Все наши жизни развалились, но в пятнадцать лет я был довольно эгоистичным, и все, что я мог видеть, это то, что моя мать уходила в себя. Подальше от меня. Я наблюдал, как она превращается из яркой, возбужденной, умной, удивительной женщины в призрак. Тень. Пустой сосуд.

Наклоняясь вперед, он берет свой кофе, и я делаю то же самое. Однако он только возиться с ним, как будто ему нужно за что-то держаться.

Лучше бы он обратился ко мне, а не к чашке кофе.

— После похорон Аннабель, которые были чертовски ужасными, мама настояла на том, что хочет побыть одна. Она удалилась в свои комнаты, даже сказав папе, чтобы он ее не беспокоил. Она отдалилась от всех нас. От меня. — Он ставит кофе, не притрагиваясь к нему. Я следую его примеру.

— Николас. — Я кладу руку ему на плечо. — Ты не обязан продолжать, если не хочешь.

Он кладет руку мне на плечо и притягивает ближе к себе. — Ты моя опора, Виктория. Ты знаешь это?

Надежда вспыхивает с новой силой, прилив адреналина наполняет мою кровь, но к тому времени, как я придумываю правильный ответ, он продолжает.

— Я не мог уважать желания мамы. Я был золотым ребенком, любимым сыном, тем, у кого была сила исправить ее, заставить чувствовать себя лучше. Я поднялся в ее комнаты и ворвался без стука. Я нашел ее в ванне, под водой. Я пытался спасти ее, я сделал это, но было слишком поздно. — Его грудь поднимается при вдохе, выдох сотрясает все его тело. — Я так и не простил ее за то, что она бросила меня.

Господи. Теперь все имеет смысл. Его настойчивость, что он никогда не полюбит меня — никогда и никого. Это пропитано болью, которая проникает глубоко в его кости, той болью, которая заживает, только если ты позволишь ей. Николас лелеял свою обиду, культивировал ее, и именно поэтому это все еще открытая рана.

— Когда мама владела этой яхтой, она называлась «Огни моей жизни». В честь нас, сказала она. Однажды, когда мне было лет девять или десять, я закрасил букву «с» в конце огней, чтобы притвориться, что в ее жизни есть только один источник света: я. — На этот раз его смех окрашен смущением. — Что за придурок. Я удивлен, что мои братья и сестры терпели мою жестокую ревность, когда дело касалось нашей матери. Она принадлежала им в такой же степени, как и мне, но я думаю, у всех нас есть свои недостатки.

— Ты такой же человек, как и все мы.

Он выгибает бровь. — Тебе лучше унести этот секрет с собой в могилу. Мне нужно поддерживать репутацию.

— Меня волнует только то, что ты со мной.

Его руки обхватывают мои щеки, и от его поцелуя у меня покалывает пальцы на ногах. Мы допиваем кофе и возвращаемся на палубу. Я сажусь у руля, закутавшись в шляпу, пальто и шарф, пока Николас выводит яхту из гавани. И все же, несмотря на резкий ветер, который усиливается по мере того, как лодка набирает скорость, я чувствую себя на седьмом небе от счастья.

Николас Де Виль способен любить. Все, что мне нужно сделать, это распутать колючую проволоку, обмотанную вокруг его сердца, и освободить его.

Глава двадцать седьмая

Николас

Моя жена скользит в столовую, как будто плывет по воздуху, темно-синее платье, которое она выбрала для нашего ежемесячного семейного ужина, облегает ее изгибы, как вторая кожа.