После ужина отряд разошелся по палаткам. Большинство палаток были двухместными; только Лане, как единственной девушке, досталась отдельная. Вероятно, по той же причине, распределяя время вахты, Тэрл с самого начала сбросил ее со счетов. А может, просто потому что был о ней не очень хорошего мнения. В любом случае, Лана не имела ничего против этого. Сидение на страже, как и любое другое длительное монотонное занятие, вызывало у неё мрачные и тяжелые мысли.

Первым часовым стал немногословный солдат по имени Стефан. Вторая вахта досталась Килиану. Самую сложную, перед рассветом, Тэрл оставил за собой.

И хотя обычно Лана могла подолгу ворочаться в постели, в этот раз она едва успела завернуться в спальник, прежде чем провалиться в сон.

Килиан вызвался нести вторую вахту по собственной инициативе. Хотя учёный ненавидел просыпаться среди ночи и потом засыпать обратно, но еще больше он ненавидел продолжительное присутствие рядом посторонних людей. Килиан предпочитал проводить хотя бы часть времени каждый день или в полном одиночестве, или хотя бы в окружении немногочисленных самых близких людей. На протяжении перехода то и другое было равно невозможным.

В этом плане вахта была самым настоящим подарком судьбы. Знай себе поддерживай костер, поглядывай по сторонам и думай о своем. Сейчас это было ему особенно остро необходимо. Отбросить маски, перестать взвешивать каждое слово и сосредоточиться на том, что действительно гложет. Сейчас его мысли — только его.

Все сильнее приближался учёный к достижению своей цели. И чем ближе она становилась, тем сильнее подтачивали его душу сомнения и колебания. Как же прежде все было просто! Тогда, в самом начале. Как же все было просто тогда и как усложнилось сейчас.

Сейчас он уже не знал, что делать. Килиан знал, что когда встанет на место последний кусочек мозаики, многие из тех, кто сейчас сражался с ним бок о бок, обернутся против него. Они не поймут его мотивов, просто не поймут. Можно было попытаться объяснить, но он не верил в объяснения. Он не смог даже объяснить Лане, что его «чудовищные эксперименты» спасли ее от страшной участи. Ведь он прекрасно знал, что творил со своими рабынями Первый адепт.

Как легко было тогда, когда все они были лишь фигурами в его игре. Теперь же Килиан отчаянно пытался удержать это отношение: именно потому не желал он запоминать имен и лиц идаволльских солдат. Они были всего лишь солдатами, функцией, орудием, которое позволит ему одержать верх над адептами Лефевра. Так было бы гораздо проще…

…если бы не Лана.

Чародейка не была фигурой, и не была ей уже давно. В тот самый момент, когда она спряталась за его спиной от регенераторов, что-то в нем неуловимо поменялось. Она поверила в него, и он просто не мог предать эту веру.

Просто не мог. Даже зная, что тем самым рискует совершить еще более страшное, еще более невозможное предательство. Даже зная, что загоняет себя в ловушку, из которой нет и не может быть выхода.

Море и небо. Море и небо…

Килиан повторял эти слова, как мантру. Он подбросил дров в костер, просто чтобы хоть чем-нибудь занять руки. Не таким уж благословением оказалась при ближайшем рассмотрении эта вахта. Тяжелые мысли рвали его душу на части. В какой-то момент ученый поймал себя на том, что с надеждой ждет знакомого чувства проникновения в свой разум. Но этого не происходило, — и не должно было произойти сегодня. Его мысли принадлежали только ему. Он был один. Совсем один.

Всегда один.

Чародей обхватил себя руками, как будто вдруг ему стало холодно, — хотя объективно огонь горел жарко, да и ночи в этих широтах были еще вполне теплыми. Одиночество. Он смеялся над этим словом. «Организованному разуму возможность без помех пообщаться с самим собой только приятна», любил говаривать он. Но лишь теперь, благодаря Лане, он понял, что смеялся над одиночеством только потому…

…что был одинок всегда.

Он вспомнил глаза, похожие на бездонное небо. А потом в памяти всплыла улыбка Ланы. Улыбка, видеть которую было ему столь приятно. Улыбка, право видеть которую он потерял навсегда. Из-за того, что сделал… И из-за того, что еще только предстояло сделать.

Повинуясь внезапному порыву, чародей поднялся на ноги и откинул полог единственной в лагере одноместной палатки. Чародейка спала на боку, завернувшись в спальник и прижав колени к животу. Её лицо было напряжено: неприятное что-то ей снилось. А Килиан так надеялся, что хотя бы во сне она улыбнется.

И все-таки, даже хмурая, она была прекрасна. Не потому даже что у нее было такое утонченное лицо или безупречная фигура. Нет, в другом была настоящая причина. Её чувства — вот что привлекало его. Или даже скорее способность чувствовать, — в полной мере, целиком отдаваясь и радости, и печали. Как будто Килиан находил в ней то, что сам он утратил давным-давно.