Возраст? Сложно сказать. Лицо было молодым — может, тридцать, может, чуть больше — но в глазах была древность. Что-то старое, усталое и бесконечное одновременно.

И эти глаза сейчас смотрели на меня с лёгким любопытством, как на диковинную зверушку, которая забрела на территорию хищника.

— Ну что ж, — произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что-то другое, старое, как сам язык. — Похоже, у нас гостья.

Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.

Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию — огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку — ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.

— Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, — сказала я ровно. — Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.

Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.

— Дорогу обратно? — переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. — Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?

Смертная.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.

Я нахмурилась.

— На празднике Самайна, судя по антуражу. — Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. — Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?

Тишина.

А потом — смех.

Сотни голосов взорвались одновременно — звонкие, весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.

Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки — не злые, скорее заинтригованные.

— Костюмы, — повторил он медленно, смакуя слово. — Арендовали.

Он поднялся.

Движение было текучим, неторопливым — как хищник, который решил, что пора закончить игру. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона — медленно, почти ласково — прежде чем он оторвался от сиденья.

Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.

На запястьях — массивные наручи с янтарём. На шее — амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.

Он шёл медленно — не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.

Шаг. Ещё один.

Ближе.

Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось — расплавленное, жадное, неправильное.

Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо — боже, он был высоким, почти на две головы выше меня — и мгновенно пожалела об этом.

Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее. Янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.

— Скажи мне, смертная, — произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился — осенние листья, дым, что-то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. — Ты правда думаешь, что это маскарад?

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

— А что ещё? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась — едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.

— Тогда объясни мне вот что, — он поднял руку — изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, и пальцы сжались в подобие когтей — и щёлкнул.

И мир взорвался светом.

Не яркой вспышкой. Не ослепительным сиянием.

Нет.

Это было мягкое, золотистое свечение, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.

Я вздрогнула.

Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг — каждый танцор, каждая маска, каждый костюм — изменились.

Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её — но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи — не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.

Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа — настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.

Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная — часть её.

— Что за... — прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.

Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.