Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки. Не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах — твёрдых, мозолистых, привыкших держать оружие.

— Сон, — повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. — Интересная защита, смертная. Отрицание.

Он склонился ближе.

— Но если это сон, — каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, — тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?

Дыхание перехватило.

— В снах нет последствий, — продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. — Нет правил. Нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. — Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.

Он провёл носом по моей щеке — медленно, вдыхая, словно запоминая запах.

— Огонь. — Слова обжигали сильнее, чем прикосновение. — Ты огонь, прикидывающийся льдом. И я собираюсь растопить каждый слой, пока не доберусь до пламени.

Пальцы проникли под край белья.

Воздух застрял в горле — резко, отчаянно — и я вцепилась в его плечи, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе.

— Стой.

Голос звучал неубедительно даже для моих ушей.

Он остановился.

Рука замерла там, где была — под тканью, на самом краю, обещание и угроза одновременно.

— Скажи это так, будто ты правда этого хочешь. — Он смотрел прямо в глаза, беспощадно, видя всё. — Скажи, что не хочешь этого, и я отпущу тебя.

Между нами сгустилась тишина. Плотная, звенящая, наполненная невысказанным.

Его взгляд не отпускал — пронзительный, беспощадный, видящий всё, что я пыталась скрыть.

Сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах.

Скажи.

Скажи «нет».

Скажи «отпусти».

Скажи «я не хочу».

Губы раскрылись.

И из них не вышло ни звука.

Потому что это была ложь.

Потому что я хотела.

Боже, как я хотела.

Хотела этих рук на своём теле. Этого рта на своих губах. Этого жара, сжигающего всё — контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.

Хотела перестать думать хоть на минуту.

Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.

И если это сон, то какая, к чёрту, разница?

— Я... — начала я, и голос дрожал.

Он ждал. Не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.

— Не останавливайся.

Слова вырвались сами — отчаянные и голодные.

Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.

— Вот и славно, — выдохнул он.

Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично — как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.

Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я — та, что всегда держит лицо, всегда считает риски, — сейчас считала только вдохи между поцелуями.

Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром — и ещё им: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа, чего-то терпкого, как травы.

«Это сон», — повторила я себе, как заклинание.

И тут же подумала: «Раз сон — значит, можно всё».

Я опустила руки ниже — по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже — золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку — и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.

Он поймал мою руку.

Прижал к своей груди, удерживая там — не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца — тяжёлое, уверенное, слишком человеческое для короля на троне… и всё же не совсем человеческое. В нём было что-то древнее — как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.

— Ты дрожишь.

— Отпусти, — соврала я.

Он не отпустил.

Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти — не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.

Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто-то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто-то — наоборот — засмеялся слишком громко, слишком нарочито.

Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.

Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной — не больно, но выбраться невозможно — удерживая крепче. Ты здесь. Со мной.