Я не могла отстраниться. Не хотела. Руки сами потянулись к нему — я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что-то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули — и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.

Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.

Он посмотрел вниз — туда, где его рука держала меня — и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.

А потом он снова поцеловал меня — так, что я забыла, как дышать.

Я впилась пальцами в его волосы. Они были густые, жёстче, чем казались — медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула — проверяя, можно ли. Он не отстранился. Он издал короткий звук — почти довольный — и прижал меня ещё сильнее.

Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой — медленно, смакуя.

Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ — но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.

— Такая мокрая для меня. — Слова прозвучали как рычание — низкое, самодовольное. — И это всего лишь от поцелуев? — Он усмехнулся — тёмно, хищно. — Давно, да? Давно тебя никто так не трогал. Не заставлял дрожать. Не доводил до края.

Его палец проник внутрь, растягивая меня.

— Здесь... слишком много людей.

Я едва узнала собственный голос — хриплый, задыхающийся, жалкий.

Он застыл. Палец глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.

А потом засмеялся — низко, с тёмным наслаждением.

— Стесняешься их? — Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. — Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? — Ещё один круг — слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. — Как умоляешь о большем?

Барабаны за спиной ударили снова — так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка. Призыв.

Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь — глубоко, резко, без предупреждения — и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.

По поляне прокатился смех. Десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.

— Вот и хорошо. — Каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. — Вот так. Пусть слышат.

Пальцы начали двигаться — неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил — и мир вспыхнул белым.

— Нет. — Я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. — Нет, здесь... они смотрят...

— Пусть смотрят. — Губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. — Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.

Зубы сомкнулись на моём плече — сильно, на грани боли — и я выгнулась, задыхаясь.

— И если это твой сон, — продолжал он, не останавливая движений руки, — тогда почему бы и нет?

Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь — низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где-то в самой глубине, первобытно, древне.

Я открыла глаза — не помня, когда закрыла — и увидела.

Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.

Не все. Не сразу. Но здесь и там фигуры переплетались — фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто-то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.

Оргия.

Это превращалось в оргию.

Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.

— Видишь? — Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. — Это Самайн. Праздник урожая. Плодородия. Жизни. — Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. — Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам. Дикости. Тому, что делает нас живыми.

Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер — бежевый, кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто-то увидит его.

— Прекрасно. — Взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. — Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.

Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки — медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём-либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.

Пальцы внутри меня ускорились.