Он подхватил меня без предупреждения, без выбора — рывком, стремительно, как водоворот. Десятки рук передавали меня, как волны передают щепку — от одного танцора к другому, от женщины в маске совы к мужчине с оленьими рогами, от него — к девушке с венком из рябины в волосах.

Лица мелькали мимо — смеющиеся, прекрасные, чужие. Глаза блестели в отблесках костров — янтарные, зелёные, золотые, слишком яркие, чтобы быть человеческими.

— Подождите, я... — попыталась я вырваться, но голос утонул в музыке.

Барабаны гремели громче, настойчивее, вибрировали в рёбрах, в животе, в самых костях. Флейты взвились высоко, пронзительно, заставляя кожу покрываться мурашками. И голоса — поющие, выкрикивающие, смеющиеся — сливались в единую какофонию, дикую и опьяняющую.

Я попыталась остановиться, но ноги двигались сами.

Шаг. Ещё один. Поворот.

Тело подхватило ритм — низкий, пульсирующий, первобытный. Бёдра качнулись в такт барабанам. Руки поднялись, сами собой, описывая круги в воздухе. Волосы хлестнули по щекам, по шее, развеваясь при каждом движении.

Я танцевала.

Не думая. Не решая. Просто — танцевала.

И это было правильно.

Музыка проникла глубже — в кровь, в кости, в самое нутро. Каждый удар барабана отзывался между бёдер — горячий, настойчивый, почти неприличный. Каждая нота флейты скользила по коже, как прикосновение невидимых пальцев.

Жар нарастал.

Становилось горячее с каждой секундой — не снаружи, изнутри. Пальто давило на плечи, душило, сковывало движения.

Я стянула его — не помня как, не важно — и бросила куда-то в сторону.

Легче не стало.

Блузка прилипла к телу, влажная от пота. Юбка цеплялась за ноги при каждом шаге. Воздух был густым, пряным, насыщенным запахом дыма, мёда и чего-то цветочного, дурманящего, что забивало лёгкие.

Я закружилась — быстрее, свободнее — и туфли слетели сами, одна за другой, потерявшись где-то в темноте между мелькающих ног танцоров.

Я рассмеялась.

Просто так. Без причины.

Смех вырвался сам — звонкий, незнакомый, совершенно не похожий на мой обычный сдержанный выдох, которым я отвечала на шутки клиентов.

Это был смех от живота, от самого сердца — дикий, освобождающий.

Когда я последний раз смеялась так?

Не помню.

Не важно.

Кто-то подхватил меня за талию — мужчина в маске волка, высокий, широкоплечий — и закружил. Мир превратился в размытое пятно золота и алого. Я запрокинула голову, глядя в небо — сквозь кроны деревьев виднелись луны.

Три.

Не одна. Три луны, висящие в небе — огромные, яркие, слишком близкие. Одна — полная, круглая, как блюдо. Вторая — в три четверти, со скошенным краем. Третья — тонкий серп, изящный, как улыбка Чеширского кота.

Красиво.

И неправильно.

И как я сразу не заметила?!

Но я не остановилась. Не закричала. Просто смотрела, кружась в руках незнакомца, пока небо не поплыло снова, и луны не слились в три серебряных пятна.

Всё было таким чертовски красивым.

Волк отпустил меня, и я упала в другие руки — женщины с лисьей маской, чьи пальцы были тёплыми и мягкими на моей коже. Она улыбнулась — белые зубы сверкнули в полумраке — и передала меня дальше.

Хоровод не прекращался.

Он кружил, вращался, втягивал всё глубже в своё сердце, туда, где музыка была громче, огни ярче, а воздух гуще.

Я перестала сопротивляться.

Тело знало, что делать — как двигаться, куда ступать, как качать бёдрами в такт барабанам. Руки поднимались и опускались сами, описывая плавные дуги. Голова откидывалась назад, чёрные волосы развевались, и я чувствовала себя... свободной.

Не Мейв О'Коннор, владелицей агентства недвижимости.

Не невестой, которая через два дня выйдет замуж за правильного, подходящего мужчину.

Не деловой женщиной в костюме за две тысячи евро, которая контролирует каждую секунду своей жизни.

Просто — женщиной, которая танцует.

Которая живёт.

И в этот момент — между одним вдохом и следующим, между ударом барабана и взлётом флейты — моё тело совершило очередной поворот, и взгляд скользнул через поляну.

Через дым костров. Через мелькающие силуэты танцоров. Через мерцающий воздух, густой от жара и благовоний.

И упал на возвышение у подножия самого большого дуба.

Там, где столы ломились от еды и питья. Где факелы горели ярче всего, отбрасывая длинные золотые тени. Где воздух казался плотнее, насыщеннее, словно само пространство сгущалось вокруг этого места.

Стоял трон.

***

Нет. Не стоял.

Он вырастал из самой земли — живой, древний, сплетённый из корней, ветвей и чего-то ещё, что я не могла разглядеть в мерцающем свете костров. Ствол дуба за ним был так широк, что казался частью трона, или трон был частью дерева — граница между ними терялась, размывалась, становилась единым целым.