Я пристально смотрю на Наталью, желая, чтобы она хоть раз прочитала мои мысли.

Ее глаза светятся голубым, когда я подталкиваю ее к этой мысли. Позволь мне оставить записку.

Просить об одолжении эту бессмертную суку — всё равно что глотать кислоту, особенно когда она хихикает и снисходительно треплет меня по голове.

— Записку? До чего же ты размяк ради такой ничтожной слабачки!

Я бы ни за что не назвал себя размякшим, когда думаю о Мэйвен. Моя сногсшибательная хранительница делает меня твёрдым, чёрт возьми, постоянно — даже не подозревая об этом.

Услышав мои мысли, Наталья морщит лицо. — Я видела ее на балу, и я бы вряд ли назвала это сногсшибательной. Но, с другой стороны, о вкусах не спорят. За исключением этого случая, я полагаю, это имеет смысл — она действительно выглядела как труп. Каков отец, таков и сын.

Требуется невероятный уровень самоконтроля, чтобы держать свои мысли в узде. Но когда в комнате появляются миниатюрные трещины в Лимб, и все начинает плыть, я знаю, что опасно близок к тому, чтобы позволить своей ярости взять верх надо мной.

Сравнение меня с Сомнусом всегда было любимым давлением Натальи. Это единственное, что вызывает у меня отвращение больше всего на свете.

Но я бы сделал что угодно для моей темной малышки, поэтому я снова спрашиваю Наталью, на этот раз вежливо.

После того, как глаза Натальи перестают светиться, они «предоставляют мне привилегию» позволить мне воспользоваться канцелярскими принадлежностями Мелволина, чтобы оставить письмо, которое Энджела, к удивлению, предлагает доставить. Я быстро пишу и незаметно вкладываю украденную вещь Сомнуса в конверт, прежде чем запечатать его. Затем я пишу еще три письма, адресованных другим участникам моего квинтета.

Потому что, если я буду вынужден покинуть Мэйвен на какое-то время, этим невежественным придуркам понадобится напоминание о том, что я с ними сделаю, если они позволят причинить вред нашей девочке.

12

Мэйвен

Продвинутая теория боя была скучной. Не было ни одного проломленного черепа, только миниатюрная профессорша водной стихии, читающая многословную лекцию о своих любимых стратегиях защиты. Несколько раз она открыто смотрела на меня, что показалось мне странным, пока я не увидела звезды в ее глазах всякий раз, когда ее взгляд задерживался на Эверетте. Так случилось, что так продолжалось большую часть урока.

По причинам, которые мне еще предстоит определить, это меня беспокоило.

Не то чтобы я винила ее за то, что она пялится, потому что все пялятся на великолепного ледяного элементаля.

Он покидает наш квинтет сразу же, не оглядываясь, как только начинается обеденный перерыв. Сайлас и Бэйлфайр ничего не говорят по этому поводу. Если подумать, то все утро ни от кого из них не было нехарактерного количества колких комментариев в адрес элементаля льда.

Но ясно, что, помимо необходимой подготовки, Эверетт не хочет иметь со мной ничего общего.

Я напоминаю себе, что это чувство должно быть взаимным.

Я надеялась, что обед даст мне достаточно времени для поисков подменыша. Вместо этого нам дают пятнадцать минут на то, чтобы поесть в неловко молчащем обеденном зале под бдительными взглядами больших, крепких наследников. Их явно привезли сюда, чтобы они играли роль мускулов «Бессмертного Квинтета» всякий раз, когда им не хочется появляться. Эти неофициальные стражи являются полноправным наследием — я даже вижу эмблемы хранителей на шеях парочки незнакомцев или выглядывающие из-под их рукавов.

Их присутствие одинаково нервирует всех студентов. Я замечаю квинтет Кензи за соседним столиком, и все они пристально смотрят на новичков. Даже Вивьен выглядит так, словно хочет использовать свои способности стихии ветра, чтобы вышвырнуть их из этой комнаты.

Лука ловит мой взгляд и поднимает брови, молча спрашивая, нашла ли я что-нибудь о его пропавшей хранительнице.

Я поднимаю палец, показывая, что мне нужно больше времени. В ответ он отворачивается от меня и возвращается к своему пакету с кровью.

Бэйлфайр хмуро смотрит на тарелку передо мной. — Тебе нужно есть больше.

Во все первые блюда на обед сегодня входило большое количество мяса. Меня вполне устраивают хлеб и тушеные овощи, а также то, что представляет собой эта трясущаяся зеленая субстанция. Я осторожно тыкаю в нее вилкой, уверенная, что оно не предназначено для употребления.

Губы Сайласа кривятся. — Это называется желе.

— Из чего это сделано? — Спрашиваю я, сбитая с толку.

— Пищевой краситель и счастье. Вот, попробуй, — призывает Бэйл, протягивая мне ложку.

— Это тебя шокирует, но я обладаю мистической способностью питаться самостоятельно, — сообщаю я ему.

— Ну же, Мэйфлауэр. Сделай мне приятное.

Черт возьми, его улыбка слишком очаровательна. Решив просто покончить с этим, я проглатываю трясущийся зеленый кусочек с его ложки и тут же давлюсь им, глаза слезятся, я отплевываюсь и качаю головой.