— Да, я навечно в плену и в цепях, — произнесла Мона своим низким, но мелодичным голосом, — но мое сердце живет, видя свое наследие. Я не жалею о своих действиях. Пусть я останусь прикована навсегда, но меня греет радость, что мой сын вырос и продолжает мой род.

Ее слова эхом отозвались в воздухе, потрясая мое сознание. Ее голос был полон силы и одновременно боли, которая будто пронизывала все вокруг.

— Ты уже заплатила сполна, Мона, — сказала я, чувствуя, как дрожь пробегает по моему телу. Передо мной стояла женщина, чья судьба была жестока, и я не могла до конца поверить в то, что вижу.

Мона посмотрела прямо на меня своими яркими, пронзительными глазами, в которых отражалась вечность страданий и надежды.

Как же сурова была ее расплата: тысячелетия ожидания рождения истинного сына лишь для того, чтобы теперь увидеть, как он умирает. Я понимала ее боль, потому что она была моей собственной. В ее глазах отражалась вся тяжесть утрат, которые она пережила. Ее слова словно обжигали воздух вокруг нас, заставляя меня замирать в тишине, наполненной страданием.

Черные стрелы, что пронзили нас ранее, медленно убивали, отнимая силы и жизнь. Мы продолжали стоять лишь благодаря силе духа, которая поднимала нас с колен. Но я знала — это было временно. Конец был близок, и все, что оставалось, — принять его с честью.

— Адриан, моя любовь, — сказала Мона, приближаясь к нему. Ее голос был таким тихим, но в нем звучала вся глубина ее чувств. Он посмотрел на нее, закрыл глаза, и слезы потекли по его щекам.

— Мама, прости… я не смог, — произнес он, едва сдерживая рыдания.

— Ты смог. Ты сделал больше, чем я могла мечтать. Ты настоящий герой, и я горжусь тобой и тем, каким ты стал, — ответила она. В ее голосе звучали гордость и нежность, которые невозможно было подделать.

В этот момент она повернула голову и посмотрела на огромную тварь, что, пробиваясь сквозь сражение, пыталась проникнуть в наш купол. Это было существо, сотканное из тьмы, и его присутствие заставляло дрожать саму землю.

— Мстислав, мне жаль тебя и то, кем ты стал. Ты болен, — сказала Мона ему, ее голос звучал с горечью, но в нем не было ненависти. Только глубокое сожаление, как будто она видела в нем что-то, чего мы не могли понять.

Тварь замерла на мгновение, ее глаза вспыхнули яростью, и она издала рев, который эхом прокатился по полю битвы. Но в этом реве слышалось не только зло, но и боль. Боль того, кто когда-то был чем-то большим, чем просто воплощением тьмы.

— Да, я болен! — воскликнул он, и его голос прозвучал как раскат грома, сотрясая все вокруг. Из его уст вырвались потоки огня — темного, алого, словно сама ярость, — и пробили нашу защиту, создав брешь в куполе. Он ворвался внутрь, его взгляд полыхал злобой и отчаянием, словно он был готов уничтожить все, что встретится на его пути.

Мона не дрогнула. Она схватила Лухарис за руку — и та сразу поняла ее замысел. Остальные ведьмы, не теряя ни мгновения, последовали ее примеру, сомкнувшись в магический круг вокруг Михаэля. Их шаги слились в единый ритм, а голоса зазвучали, словно один, — древняя, могущественная мантра, пронизанная силой предков. Слова заклинания сковали движения Михаэля: невидимые цепи опутали его тело и сдавили до боли. Он отчаянно пытался вырваться, но магия была непреодолимой.

Магический круг держался нерушимо. Мона медленно разжала руки, и пространство за ее спиной тут же сомкнулось вновь, издав тихий мистический шепот. В ее глазах горела решимость, но сквозь нее пробивалась и глубокая боль. Она сделала шаг вперед, приблизилась к Михаэлю и, крепко обняв его — словно мать, пытающаяся удержать заблудшее дитя, — произнесла последнее заклинание.

Яркая вспышка света озарила округу. На миг все застыло. И когда сияние рассеялось, перед ними стоял уже не чудовище, а человек: изможденный, сломленный, но по-прежнему опасный.

Михаэль, словно очнувшись, бросился к ней в объятия. Но Мона отступила. Ее рука поднялась в решительном жесте «стоп». Ее взгляд был полон силы, но голос дрожал от подавленных эмоций.

— Ты убил их всех. Я никогда не прощу тебя, — сказала она твердо. — Ты одержим. Любовь и гнев затмили твой разум. Ты больше не тот, кем был раньше. Отпусти меня, я больше не хочу быть твоей.

— Ты моя! — закричал Михаэль, его голос разрывал воздух, как громовой раскат. Его ярость была пугающей, но в ней ощущалась и отчаянная боль.

— Нет, — ответила Мона, ее голос прозвучал спокойно, но холодно, как лезвие кинжала. — С того момента, как ты принял источник, зло овладело тобой. Ты стал его частью, и я не могу быть рядом с этим.

Его глаза вспыхнули ненавистью, но затем они устремились на моего сына Никиту, который стоял вдали, с закрытыми глазами, продолжая шептать заклинания. Я видела, как вокруг него мерцал слабый свет, а души Потерянных Ведьм обретали силу. Он поддерживал их, он был их якорем.