Вместо этого я начал осматривать ее, как учила подготовка — от макушки до кончиков пальцев. Крови нет. Слава Богу! Нет ни крови, ни дыр, пробитых пулей. Она не была ранена выстрелом, но на виске уже распухала огромная шишка, быстро темнея до жуткого синяка. Она дышала, грудь медленно поднималась и опускалась, но неподвижность ее тела была пугающей.

— Что произошло? — выдохнул я.

Голос Чака дрожал, полон ужаса и восторга одновременно:

— Она была как супергерой. Прыгнула на лошадь Сью и удержала ее в седле, потом взяла поводья и успокоила лошадь. Они обе только спешились, как раздался еще один выстрел… — голос подростка сорвался.

Слово подхватила спасенная женщина.

— Лошадь обезумела. Встала на дыбы… ударила ее копытом по голове. И она… — женщина разрыдалась, не в силах договорить.

Рана на голове. Чертовски опасная рана. Нужно зафиксировать шею. Нужно МРТ.

Но, черт, это лучше, чем пуля в грудь.

Я обвел взглядом застывшую группу. Никто не двигался. Все стояли в ступоре, напуганные, напряженные.

— Живо! В седла и в отель! — рявкнул я.

Чак поднялся, снова взглянув на Фэллон, слезы продолжали катиться по его щекам.

— Я… я их отведу.

— Скажи бригаде скорой помощи, где нас искать. И потребуй носилки, — я посмотрел на него таким взглядом, что у него не осталось сомнений: не облажайся.

Он выпрямился, подтянул плечи и начал усаживать гостей в седла, ведя их прочь.

Женщина, за которой гналась Фэллон, все еще дрожала.

— Я… я не могу снова сесть… — всхлипывала она.

Чак взял ее под локоть.

— Пойдем, Сью. Мы вернемся пешком.

— А если он снова начнет стрелять? — захлебывалась она.

— Стрелок ушел, — рыкнул я. — А самое безопасное место сейчас — в отеле.

Как только они двинулись прочь, я плюхнулся на землю и схватил Фэллон за руку.

— Проснись, Утенок. Черт возьми, проснись, пока я не позвонил Рэйфу. Мы оба знаем, как тебе не понравится этот звонок.

Ничего.

Только медленный подъем и опускание ее груди.

Вина. Ярость. Страх. Все смешалось в такую бурю, что мне хотелось врезать по боксерской груше, пока не разобью кулаки в кровь.

Я ударил кулаком по земле.

— ПРОСНИСЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Ее веки дрогнули, зрачки заметались под ними.

Я упустил так много времени. Годы, когда я только и делал, что бежал от нее, от нас, загоняя между нами расстояние. Зачем? Ради какой-то чести? Ради глупого обещания, данного, когда мы были чертовыми подростками?

Я лишил нас воспоминаний, которые могли бы стать вечными. Лишил себя утешения — знать, что кто-то дома любит тебя больше всех на свете. Я отталкивал ее, отвергал ее вызовы, когда все, чего я хотел — это сгореть в том огне, что вспыхивал между нами.

И чуть не потерял ее.

Горло сжало.

А ведь я все еще мог ее потерять. Если она не проснется…

Если я потеряю ее, так и не коснувшись по-настоящему, не сделав своей — я никогда себе этого не прощу. Она должна знать, что она — не долг, не обязанность. Она — моя потребность, моя жажда, сильнее воздуха, сильнее жизни.

Я поднес ее ладонь к губам и оставил на ней едва ощутимый поцелуй.

— Не смей уходить, Фэллон. Не смей, пока я не приму твой вызов. Даже не думай.

Ее ресницы затрепетали, и мое сердце сорвалось в головокружительный штопор.

Я наклонился, скользнув губами по ее щеке.

— Открой глаза, Утенок.

Дикая, необузданная радость пронзила меня, когда она их открыла. В них мелькнуло замешательство.

— Что случилось? — хрипло прошептала она.

Попыталась пошевелиться и вырвался стон боли.

Я положил ладонь на ее грудь, останавливая.

— Не двигайся.

Ее пальцы потянулись к виску.

— Голова…

— Хорошо приложилась, — сказал я. — Не двигайся, пока не приедет скорая.

В глазах Фэллон вспыхнул огонь.

— Ты что, вызвал скорую?!

Ее возмущение стало для меня самым сладким облегчением. Моя грудь стала легче.

Слава Богу.

Она снова попыталась встать, и я перехватил ее руки.

— Это Чак вызвал, но я рад, что он так сделал. Тебя должны осмотреть на предмет травм шеи и позвоночника.

— Меня лошадь по голове треснула, Лягушонок, а не по спине, — огрызнулась она, борясь со мной.

Я не хотел причинять ей боль, поэтому позволил сесть. Ее глаза закружились, она резко закрыла их, глотая воздух сквозь тошноту.

— Как же стыдно… Я знаю, что нельзя так попадать под копыта своих собственных, мать их, лошадей.

— В тебя стреляли. Это вынуждает людей делать то, что они обычно не делают.

Ее глаза распахнулись.

— Ты пошел за ним…

— Он ушел на мотоцикле. Я отправил Лэнса на старую проселочную дорогу — может, догонит.

Она тихо выругалась, затем вцепилась в мой локоть.

— Помоги встать.

— Фэллон…