Наша квартира была набита под завязку родней и друзьями. Семья Джей Джея не могла позволить себе перелет с восточного побережья, но его дружки-серферы и часть сотрудников из клиники, с которыми он сдружился, перемешались с ребятами из моей конной команды. Все смеялись. Настрой был легкий, но мрак сегодняшнего утра не отпускал меня. Даже когда я вставала и получала магистерскую степень под радостные крики семьи на трибунах, тяжелая вуаль не спадала.

Я смотрела на Джей Джея, смеявшегося над чьей-то шуткой. Он больше не походил на того серфера, который меня когда-то заворожил. Пиджак, в который он влез перед отъездом в университет, был дорогим — дороже, чем он мог себе позволить, работая в серф-магазине. Как и гладкая, ультрасовременная мебель и масляные картины, которыми он в этом году понемногу заменил наши скромные секонд-хендные находки, ни разу не спросив ни меня, ни Рэю.

Я вдруг захлебнулась сожалениями. О том, что сделала не так. О том, чего уже не исправить и что будет преследовать не так, как кровь и смерть в баре Сэди в тот день, но все равно будет. Ком в горле перекрыл дыхание. Нужен был воздух.

Я выскользнула на длинный балкон, тянущийся вдоль всей квартиры. И удивилась, увидев там маму в инвалидном кресле. Раньше нас принимали за сестер — мы были очень похожи. Теперь ее светлые волосы тронуло сединой, карие глаза в бледном, как никогда, лице выглядели устало.

Тревога кольнула меня. Снова на обезболивающих?

— Ты как? — спросила я и тут же поморщилась. Она не могла быть «как». Она потеряла ногу. Ее джип столкнули с утеса, и она едва выжила. Хуже всего — так и не нашли ни водителя, ни машину, которая едва не отправила ее на тот свет одним беспечным выездом на сплошную.

Мама протянула руку, сжала мою ладонь.

— Хватит заботиться обо мне, Фэллон. Это не твоя обязанность.

Хотела бы я в это верить. Я присматривала за ней почти всю жизнь.

Кроме последних шести лет, верно? Она взяла себя в руки, держалась трезво, управляла курортом при ранчо уверенно и умело, пока я «играла» в другую жизнь.

Хватит.

Я выполнила просьбу отца. Заглянула в душу в поисках истины и нашла там то, что знала еще шесть лет назад, уезжая в колледж. Я готова взять вожжи, которые передал мне Спенсер. Отчим оставил мне ранчо и сказал — сделай его своим.

Своим. Не маминым. Не папиным. Но смогут ли они отступить и дать мне бежать вперед? Смогут ли отпустить наследие, ускользнувшее от них обоих? Папа сам отказался от ранчо и передал его Спенсеру, а мамина семья билась за него сто лет — с тех пор как потеряла. Выйдя за Спенсера, она наконец вернула его в семью. Мы никогда об этом не говорили, но это, должно быть было больно, то что он завещал ранчо мне, а не ей. Иногда я верила, что именно поэтому, между нами, всегда стояла стена. Стена, которую ни одна из нас не смогла перейти.

Погруженная в мысли, я дернулась, когда мама нарушила тишину:

— А ты в порядке?

— Конечно, — без запинки улыбнулась я. — Почему спрашиваешь?

Она кивнула на распахнутую входную дверь. Папа и Сэди стояли прямо за порогом, от них веяло любовью. Его рука лежала у нее на талии, он наклонил голову, чтобы услышать, что она шепчет. Черные шелковистые волосы Сэди смешались с папиным темно-каштановым. Кроме новой седины на висках, он выглядел так же, как в моем детстве. Высокий, сильный, внушительный.

Сэди рассмеялась, пока мои брат с сестрой отплясывали перед ними дурашливый танец, и у папы дрогнули губы. Спенси и Кэро унаследовали его темные волнистые волосы, но глаза у них — васильковые, как у Сэди. Девять и семь лет и, наверное, самые счастливые дети на свете. Иногда, как бы я их ни любила, я завидовала им: им не пришлось расти с вопросом — «я желанный ребенок или просто груз, который родители приняли по необходимости?»

— Мне больно видеть, что ты стала им, — тихо сказала мама, и я резко повернулась к ней. — Не тем Рэйфом, которого мы видим сейчас. Ты стала тем, кем он был до любви к Сэди. Один лед. Ни капли огня.

Раздражение накрыло меня, но я прикусила щеку, вместо того чтобы огрызнуться.

Мама всплеснула руками.

— Вот! Это и есть доказательство. Где та девочка, что кидалась на меня ураганом? Где тот подросток, который бился до последнего, чтобы убийцу Спенсера нашли, и отказывалась верить, что ранчо не спасти? Та, что загнала взрослых обратно на ринг, когда они почти сдались?

Боль полоснула грудь. Мама знала, что прошлое лучше не трогать. Нам нельзя туда. Ей ли напоминать, как она отвернулась от меня? Как сдалась? И я осталась одна на ринге? У меня не было выбора. У нас не было бы ранчо, если бы я не заставила папу вернуться в Риверс и помочь.

Но вместо того, чтобы сказать все это, вместо пути, который только ранит нас обеих, я произнесла:

— Эта девочка выросла и поняла, что истерика и колкие слова — не единственный способ добиваться своего.

— Я предпочла бы истерику льду.