Но он чувствовал эти веревки. К тому, что он мог почувствовать, он мог прикоснуться, а то, к чему он мог прикоснуться, он мог схватить.

Холодок пробежал по его шрамам. Он сжал кулаки, и паралич прошел. Он держал в руках две пригоршни жгучей крапивы, но облегчение от того, что он мог моргать и дышать, было таким сильным, что он забыл о боли. В его руке блеснуло ее оружие.

Он поднял голову. Мэл, широко раскрыв глаза, приняла боевую стойку.

— Что? — это было все, что она смогла выдавить.

— Ну, — сказал он, — ты что, думала, я позволю тебе задушить меня ради моего же блага?

— Ты… — сказала она, когда снова смогла говорить.

— Я иду с тобой. Я могу погибнуть. Меня это не пугает. — Пока он говорил, он понял, что не лжёт. — Мне нравится мысль о том, что я буду рядом с тобой. Что бы ни случилось.

— Ты… — повторила она.

— Да, я владею твоим Ремеслом. — Шрамы на его пальцах преломляли синий свет её силы, как линзы. — Я не думал, что ты удивишься. Я уже делал это раньше. Помнишь бар? Танцы?

— Ты светишься.

Он посмотрел вниз. Его торс покрывали лазурные линии. Они просвечивали сквозь рубашку, как лунный свет.

— Чертовски много силы для того, чтобы просто вырубить кого-то.

— Это не глифы Ремесленников.

— Это вообще не глифы. Как я и говорил у Анджея, это шрамы.

— Верховный квечал.

— Да.

— Ты Рыцарь-Орел, — в ее голосе слышался благоговейный трепет, и это вызывало у него отвращение. — Твой отец... — начала она.

— Мой отец Рыцарь-Орел, священник, террорист и еще куча всего, чем я не являюсь. — Он расстегнул рубашку. На его коже сияли шрамы, причудливые и замысловатые: Квет, Повелитель Морей, проливающий кровь в океанах, Экшитли, Солнце, падающее в пасть Змеев, чтобы скрепить сделку, сотворившую мир. Над его сердцем пылали символы Близнецов-Героев.

Он высвободил ее Ремесло. Тьма расцвела пурпуром. Он закрыл глаза и в одиночестве ждал, пока она медленно сосчитает до десяти. Он почувствовал тепло на груди. Он узнал ее мозолистые пальцы и услышал, как она выдохнула, коснувшись его шрамов.

— Рыцари-Орлы, — сказал он, не открывая глаз, — использовали силу богов в бою. Мой отец был последним. Когда ему было десять, он встал на колени на вершине пирамиды, где я работаю сейчас, и вырезал на своей коже символы их ордена. Это был последний шаг посвящения. Часть его крови до сих пор в алтарном камне.

— Боги, Калеб. Что он с тобой сделал? — Она открыла глаза. Ее лицо было в нескольких сантиметрах от его, но казалось таким же далеким, как луна.

— Ну... — Он снова попытался заговорить и снова замолчал. В его горле комом стояли слова, пропитанные кислотой. Они причиняли боль, когда он пытался их произнести. — Когда мне было десять, он бросил нас с матерью. Но он не хотел, чтобы я оставался без защиты. — Он поморщился. — Поэтому он подарил мне самый мощный дар, какой только знал. Он накачал меня снотворным за нашим последним ужином и пришел за мной ночью с ножом из черного стекла. Мама нашла нас, когда он заканчивал. Кровь была повсюду.

Одной рукой она схватила его за плечо, другой обхватила ребра. Она не притянула его к себе, но от ее силы у него затрещали кости.

— Он думает, что поступил со мной правильно. А я считаю его фанатиком. Но шрамы придают мне сил. Они позволяют мне прикасаться к Ремеслу, хватать его, гнуть под себя. Я никогда не любил использовать их в работе, потому что не хотел ничем быть ему обязан. До сих пор. До тебя. Безумие моего отца никогда ничего мне не приносило, но, по крайней мере, оно позволит мне быть рядом с тобой.

Река текла на юг. Звезды-стражи взирали на них с высоты.

— Скажи что-нибудь, — прошептал он.

Она могла бы уйти, как делала это много раз, как поступил бы и он сам при подобных обстоятельствах. Он бы ее не винил. Но еще хуже было бы, если бы она стояла, положив руки ему на плечи, и смотрела на него с тем выражением, которое бывает у людей, оказавшихся в глуши, смесь беспокойства, восхищения и ужаса, как будто он попал в аварию или как будто он обглоданная акулами туша на берегу.

Но ужас и восхищение отступили. Она закрыла рот, ее плечи опустились, взгляд стал мягче, а руки, обнимавшие его, ослабли. Он увидел себя в ее глазах, а она увидела себя в его.

Тишина сомкнулась вокруг них, словно панцирь. Она отступила на шаг, подперла подбородок рукой и сказала:

— У меня есть идея.

26

Утро выдоилось и пасмурным, деревья окутал туман. Туманная пелена покрывала реку и землю, превращая черный пень магистериума в мрачный мыс. Коатли проснулись и расправили крылья.

Стражи двигались ровными рядами, сворачивая лагерь, убирая палатки и спальные мешки. Они повесили оружие рядом с седлами: зловещие крюки на длинной цепи, копья с зазубренными наконечниками, автоматические арбалеты, серебряные диски с острыми как бритва краями разных размеров. Когда Калеб подошел ближе, оружие прошептало ему на ухо: "Сожги", "Рассеивай", "Разбей", "Искриви".