Наши взгляды встречаются, и я вдыхаю; я задерживаю дыхание, а вместе с ним и то чувство безопасности, которое дарили мне его руки той ночью. Это призрачная надежда, я знаю, но меня не покидает шальная мысль: пока Лукан рядом, он поможет. Он меня защитит.

Мамы нет. Отца нет. Сайфы нет…

Как бы я ни была привязана к Мари и Каллону, и как бы они ни любили меня, я не жду, что они заступятся за меня, рискуя собственной шкурой. Не после того, что случилось. Я ни в малейшей степени не обвиню их, если сейчас они выберут самосохранение.

Старший курат открывает потайную дверь, расположенную вровень с высокими стенами стадиона. Она открывается с толчком и шипением шестерней, отъезжая в сторону. Он заводит нас внутрь. Инквизиторы грубы со мной, но я не пытаюсь сопротивляться.

Тесное помещение больше похоже на кладовую, и в нём быстро становится нечем дышать от обилия людей. Меня силой усаживают на ящик; арбалеты всё ещё нацелены на меня. Я отвечаю инквизиторам отсутствующим взглядом. Я онемела — не только физически от инея и горьких зимних ветров, но и эмоционально от шока после смерти подруги.

— Мне позвать остальных старших куратов? — спрашивает предводитель, закрыв дверь.

— Нет. Как для Возрождённой Валоры, последнее решение остаётся за мной.

— Она сорвала наши атаки. — Разумеется, первым делом прелат пытается меня осудить.

— Ваши атаки не достигали цели. — Викарий косится на неё с подозрением. В его взгляде читается тень предательства, будто он ожидал от неё большего. — Дракона, который только что переродился, не остановить такими примитивными средствами. Преграда из Эфиросвета слишком плотна. Только обладающий такой силой, как Возрождённая Валора, мог эффективно атаковать в тот момент, но никто из вас её не послушал.

Ненавижу, когда они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Но я знаю, что любые мои слова сейчас не помогут делу. Пока что лучше позволить викарию плести свою ложь.

Прелат поджимает губы. — Что ж, но при таких обстоятельствах её нельзя выпускать в город. Почему бы не забрать её в Милосердие хотя бы на последнюю ночь для наблюдения?

— Ты смеешь указывать мне, что делать? — холодно произносит викарий.

— Ты забываешься, — отчитывает прелатшу старший курат Милосердия.

Она вскидывает руки в жесте покорности. — Я лишь подала идею, не более. Горожане узнают об этом. Разве им не будет спокойнее, если они будут знать, что сразу после случившегося она находилась в Шпиле Милосердия? Разве нельзя сказать, что это нужно для обсуждения стратегий борьбы с драконами?

Викарий задумчиво поглаживает подбородок. — Пусть так, — уступает он. — Но прежде чем вы заберёте её, я хочу остаться с Возрождённой Валорой наедине, чтобы дать ей благословение на грядущую ночь.

Прелат выглядит так, будто хочет возразить, но молчит.

— Мы будем снаружи, — говорит старший курат.

Прелат и остальные инквизиторы нехотя выходят. Даже Лукан выходит вместе с ними.

Воздух кажется заметно холоднее, когда викарий переносит всё своё внимание на меня одну.

— Ты — Возрождённая Валора. — Эти слова произносятся так, будто он может заставить их стать правдой одной лишь силой воли. — Ты отправишься в Милосердие и покажешь им, что твоё место именно там — не в качестве пленницы, а как нашего героя.

— Сомневаюсь, что они позволят мне это, пока я в клетке, — безучастно отзываюсь я.

— Это предоставь мне. — Он смыкает кончики пальцев. — Тебе нужно знать лишь одно: отныне меньше всего на свете ты должна хотеть разочаровать меня.

— А иначе что? — Трибунал изменил меня — возможно, не в лучшую сторону, так как моё чувство самосохранения, кажется, стёрлось в труху. Викарий изучает меня, словно головоломку, сменившую форму. Видит новый образ той, кем я становлюсь, в то же время, как я сама это осознаю. Я больше не та скромная и беспомощная женщина, которой была когда-то. Запуганная. Мечтающая о том, чтобы окружающие мной гордились. Отчаянно желающая чувствовать себя нормальной. Я не нормальная. Я особенная, и это тебе угрожает. На моих губах играет улыбка. — Я потеряла всё. Мама ушла, отец мёртв, — его глаза расширяются; он не думал, что я уже об этом знаю, — моя лучшая подруга была проклята и познала Милосердие. Что ещё вы можете мне сделать?

— Ты — Возрождённая Валора, — повторяет он твёрже. — Спасительница Вингуарда.

— А что, если нет? Что, если ты ошибся?

Его глаза расширяются от шока, и это одновременно тешит моё самолюбие и сбивает с толку. Наверняка он знал о моих сомнениях. Почему же он выглядит таким испуганным и отчаявшимся?

Неужели он действительно поверил в собственную ложь о том, что девчонка на крыше изменит мир?

Или он поверил в ложь, что эта девчонка будет принадлежать ему вечно.

Внезапно он хватает меня за подбородок, резко дёргая моё лицо вверх и едва не сбрасывая меня с ящика. Я даже не вздрагиваю. Его глаза сужаются, и с рычанием он произносит: — Валора ты или нет — неважно. У тебя есть то, что мне нужно. Твоя сила будет моей. Я стану спасителем этого мира.

Я. Не ты. Не мы. Я.