Тебе бы это очень понравилось, не так ли? — я прикусываю язык. Вместо этого я спрашиваю: — Тебе не кажется подозрительным, что как только люди начали терять веру в Крид, у них внезапно появился легендарный воин и вся та легитимность, которую он приносит?

— Твои глаза, — говорит он, намереваясь заставить меня замолчать одним этим фактом. Его единственный золотой глаз сияет, но я смотрю в другой. До нападения мои глаза были такими же, как его уцелевший карий.

— После нападения я была одна, — мои слова звучат горько и резко. — С ними. Без сознания. Викарий мог сам изменить мне глаза и никому не сказать. — Крид, и конкретно викарий, курирует Золочение.

Отец отстраняется, явно потрясенный тем, что я вообще такое предположила. — Дарование связи с Источником через Золочение происходит только после Трибунала — когда получена уверенность в отсутствии проклятия.

— Викарий Дариус сам устанавливает правила.

— Золочение делает золотым только один глаз.

— Викарий держит в секрете слишком много информации. — То, что видела я — лишь верхушка айсберга. — Кто знает, на что он способен и о чём нам не договаривает?

— Когда ты стала такой озлобленной? — отец хмурится. — Это твоя мать…

Я не желаю этого слушать. Ненавижу, когда отец ведет себя так, будто викарий — это истина в последней инстанции, хотя этот человек только и делал, что отбирал у меня всё. — Если я и озлоблена, то, может, потому, что ты убедил совет разлучить меня с ней, когда мне было всего двенадцать.

После их развода я не могла видеть её, когда хотела, вплоть до этого года, пока мне не исполнилось восемнадцать. Я сжимаю колени через ткань колета. Нащупываю остатки той тупой боли, которую могут унять только её настойки. Настойки, которые я не получила.

Драконьим пламенем выжженные бездны, надеюсь, у неё есть при себе флакон на Созыве. Иначе я не знаю, как переживу следующие три недели.

Глаза отца становятся холодными и отстраненными. Большинство людей не отличили бы это выражение от его обычной стоической маски. Но я — могу. — Твоя мать — благослови её Валора — опасна для самой себя. Знаю, ты не хочешь мне верить, когда я это говорю…

— Тогда и не говори, — я снова его прерываю. Наши взгляды встречаются, замирают, и я выдыхаю. — Просто… не надо.

На этот раз он повинуется. Наступает тишина, тяжелая, но хрупкая, как свинцовое стекло в старых окнах Главной часовни Милосердия. Кажется, разбить её так же опасно. Только скрип кареты осмеливается нарушить молчание — дерево стонет, точно кости под нагрузкой, словно даже колеса чувствуют, куда они меня везут. Мой шрам зудит, резко и внезапно — фантомное напоминание о когтях и пламени.

С каждым поворотом колес зуд становится всё сильнее, словно напоминая мне о том, что я стала ещё на шаг ближе к своей смерти.

Глава 8

Я разглядываю город через маленькое окно кареты. Вдалеке виднеется Шпиль Милосердия — обитель Рыцарей Милосердия. Это самое высокое здание в городе, выше даже башен, венчающих Стену. Оно напоминает меч, вырастающий из земной коры и пронзающий небеса острием. Каждое окно здесь — огневая точка. Из свежепостроенных турелей — камень которых чуть светлее древнего темно-серого основания — высовываются пушки, придавая всему строению шипастый вид.

У подножия Шпиля стоит здание, которое открывается для простых смертных лишь раз в году: монастырь.

Карета останавливается, и гул Эфиросвета, окружавший нас во время движения, рассеивается. Собралась толпа. Трибунал — это обряд посвящения, источник гордости и опасения одновременно. Хотя тяжелое чувство под ложечкой подсказывает мне: весь этот ажиотаж вызван не только открытием залов.

Мои страхи подтверждаются в тот миг, когда я выхожу из кареты. Викарий Дариус уже ждет. Его липкие пальцы тисками смыкаются на моей ладони, пока он «помогает» мне спуститься. Слышится шепот и даже жидкие аплодисменты; взгляды окружающих прикованы ко мне, их единственные золотые глаза поблескивают в толпе, точно мерцающее море среди естественных цветов. Викарий поднимает мою руку, словно я совершила великий подвиг самим фактом своего существования.

Аплодисменты усиливаются.

Это просто невыносимо. Никогда не думала, что буду так страстно желать начала Трибунала. Я выдавливаю натянутую улыбку. «Долг, — напоминаю я себе и расправляю плечи. — Это твой долг».

По крайней мере, пока дракон внутри тебя не заявит свои права.

Следом выходит отец, и меня провожают в конец очереди суппликантов, собравшихся для прохождения Трибунала. Кажется, в этот раз нас около тридцати. Дети — редкость в городе, осажденном драконами и Скверной. Слава Валору, они не стали устраивать шоу, ведя меня в самое начало очереди.

— Удачи. — Викарий отпускает мою руку, позволяя отцу в последний раз крепко меня обнять. За его плечом я вижу Мари и Каллона. Я не заметила, как они подошли. Должно быть, вышли вскоре за нами и срезали путь пешком. Викарий добавляет: — Хотя она тебе и не понадобится.