Но в конце концов, когда солнце начинает клониться к закату и я включаю верхний свет, чтобы закончить, я ставлю последнюю точку и подписываюсь своим именем. На секунду мне даже хочется нарисовать несколько корявых крестиков и запечатать письмо, посыпав блестками… но, к счастью, у меня под рукой нет этих рукодельных штук.

— Я прослежу, чтобы он получил его, — обещает Пэтти, забирая сложенное письмо и пряча его в задний карман джинсов. Она вся при параде перед концертом: камера висит на шее, стрелки на глазах острые, как нож. — Увидимся после шоу, на погрузке, ладно?

Ага. Сегодня ночью Wishbone уезжают в другой город, а это значит, что как только нам дадут разрешение, мы начнем разбирать сцену и грузить горы оборудования обратно в фуры. Потом все заберутся в автобус и до рассвета будем мчать по дороге. Нас ждет долгая, потная, изматывающая ночь. И впервые за долгое время я жду этого с нетерпением.

Знать, что Джетт получит мое письмо… Знать, что между нами больше нет секретов…

Да, мне пригодится эта отвлекающая рутина. Даже если я все еще собачьи уставшая и еле волоку ноги.

Но как только концерт начинается и музыка Wishbone наполняет городской парк, я не выдерживаю. Я крадусь к задней части сцены, кивая охранникам, которые нас уже знают в лицо.

Пустые кейсы сложены здесь огромными кучами, образуя темный рукотворный лабиринт. Толпа ревет так громко, что у меня дрожат зубы, пока я пробираюсь через темноту.

В самом конце, за сценой, валяются запасы: ящики с бутылками воды, коробка батончиков мюсли, огромная миска с шоколадками.

Это их личная зона? Временная гримерка прямо здесь, под открытым небом? Интересно, где они ночевали вчера?

Может, какая-то из этих футболок или полотенец принадлежит Джетту? Если я возьму одну вещь и вдохну запах, узнаю ли я его аромат, пряности и кожи, после всех этих месяцев?

Да, это было бы сумасшествием. Оглядываясь по сторонам, я быстро хватаю ближайшую серую футболку, подношу ее к носу, а потом с вздохом отбрасываю.

Не Джетт.

Но голос, звучащий под звездами, этот хрипловатый, низкий голос… Вот это — точно Джетт Сантана.

И, сидя здесь, прямо за сценой, я понимаю, что сейчас мы с ним ближе, чем были с той самой ночи, когда встретились. Все нервные окончания трепещут, сердце бьется сильнее, захлебываясь от тоски.

Он здесь. Он рядом. Так близко.

Я опускаюсь на пол возле тяжелого кейса, закрываю глаза и полностью сосредотачиваюсь на этом голосе. На воспоминаниях о его руках на моем теле, о его губах на моей шее.

Пока я слушаю, мои ладони сами собой ложатся на живот, обнимая крошечный бугорок.

Может, Джетт захочет этого ребенка. Может, захочет меня. А может — нет.

Но не важно. После того, как я написала это письмо, я точно знаю одно: я оставлю нашего ребенка.

Мирное спокойствие разливается по груди, по животу, унимает тревоги в голове и боль в пояснице. И пока я слушаю, как Wishbone играет для ревущей толпы, я впервые за многие месяцы… чувствую надежду.

Все будет хорошо. Я найду в себе смелость. И что бы ни случилось после этой ночи — я справлюсь.

7

Джетт

Сегодняшний концерт — худший в моей гребаной карьере.

Я четыре раза перепутал слова, возвращался к неправильным куплетам в песнях, которые мы играли уже сотни раз. Не мог сосредоточиться, хотя, похоже, толпа восторженных фанатов этого даже не заметила. Зато заметили парни. Они переглядывались весь вечер, и на их лицах ясно читалось беспокойство.

А я глушил бутылку за бутылкой холодной воды и ничего не помогало. В горле все еще стоял жгучий разрывной огонь после того утреннего крика… когда Тэмсин повесила трубку. Когда мое сердце превратилось в пепел, а весь мир обесцветился за одну-единственную секунду.

Да, это звучит мелодраматично. Но именно так, черт побери, это и чувствуется. Мы, рок-звезды, не славимся спокойствием и уравновешенностью.

Рокко отбивает палочками счет, четыре четких удара, и мы врываемся в очередной хит. На несколько минут музыка захватывает меня, уносит на волне ритма. Я закрываю глаза и позволяю себе потеряться в этом ощущении.

Но потом я начинаю петь и горло будто разрывается в ответ на каждую ноту. И все обрушивается на меня снова: тот катастрофический звонок, боль и отчаяние в голосе Тэмсин, то, как она прервала разговор и оставила меня одного в парке — еще более одинокого, чем раньше. И с распухшим пальцем на ноге после того, как я со всей злости пнул тот чертов пень.