— Ну вот что я должна ему сказать? — щеки вспыхивают жаром, я не перестаю швырять корм, будто каждое движение выбивает из меня злость и страх. Рыбы бросаются одна на другую, глотая кусочки. — «Эй, Джетт, мы виделись всего один раз, и я наврала тебе тогда обо всем, а потом сбежала до того, как ты проснулся. Но теперь я беременна, и мы связаны на всю жизнь. Сюрприз!» — я с горькой усмешкой поднимаю руки вверх, изображая фейерверк.

— Да, Тэмс, — Пэтти легонько стукает меня кулаком по плечу. — Сказать хоть так было бы лучше, чем вообще ничего не говорить. Если он собирается стать отцом, он заслуживает знать. К тому же… ты же понимаешь, что рок-звезда — это отличная страховка в виде алиментов. — Она выхватывает у меня баночку. — Хватит сыпать! Ты же этих рыб до диабета докормишь.

— Ничего им не будет.

Пэтти высовывает язык, а я издаю жалкий смешок и провожу руками по волосам, дергая пряди. Мы стоим рядом у пруда, ветер играет нашими волосами, пахнет свежей водой и зеленью. И пока мы молчим, разочарование от того звонка окончательно разливается по мне липкой, удушающей волной.

Я провалилась. Я собиралась рассказать Джетту о нашем ребенке и провалилась. Струсила, едва услышала его низкий, хриплый голос.

И кого я обманываю? Если я не смогла выдержать один трудный разговор, как я собираюсь справиться со всем этим? Материнство — самая тяжелая работа на свете, а я только что доказала, что я — трусиха.

Мои руки сами тянутся к животу — туда, где, если присмотреться, уже можно различить крошечный округлившийся бугорок под одеждой. С того момента, как я посмотрела на тот злосчастный тест, я не могу перестать трогать свой живот, обнимать малыша, которого уже подвожу.

Фу.

— Ты можешь перезвонить Джетту, — предлагает Пэтти, аккуратно закручивая крышку банки. — Уверена, он ответит.

Может быть. Но что помешает мне снова запаниковать и бросить трубку?

— Или… — продолжает она, — ты можешь написать ему письмо. Я передам его лично. Так ты сможешь спокойно все обдумать и сказать именно то, что хочешь.

Это как в мультике — в голове загорается лампочка.

Дзынь!

Вот оно! Вот ответ.

Я склоняюсь и чмокаю Пэтти в щеку.

— Ты гений!

— Пф-ф. — Она отмахивается, но я вижу, как она довольно улыбается. — Не перехваливай. Я просто почтальон. А писать тебе все равно.

— Обещаю, — говорю я с жаром. — К вечеру Джетт Сантана будет знать, что я беременна, а он — отец. Честное слово!

Мы синхронно рисуем пальцем крестики на груди, а потом сцепляем руки и идем по траве в сторону автобуса, что поблескивает на солнце — огромная глыба металла посреди зеленого парка.

— Он поет для тебя, — вдруг говорит Пэтти. — Каждую ночь посвящает тебе песни.

Все мое тело заливает жар, до самых кончиков волос.

— Врешь.

— Ничего я не вру. Проверь в интернете.

— Замолчи.

— Я серьезно. Это как в кино. Этот парень с ума по тебе сходит, Тэмс, и у вас все получится. Я зуб даю.

Мы замолкаем, и я перевариваю ее слова. Внутри все жужжит, пока ощущения не становятся настолько сильными, что мне срочно нужно сменить тему, иначе я просто взорвусь.

— А откуда у тебя вообще корм для рыб?

— В зоомагазине купила.

— И ты таскаешь его с собой в чемодане? На случай, если вдруг рядом окажется пруд?

Пэтти смеется.

— Типа того. У меня еще и корм для птиц есть. А что?

— Да просто так, — я нежно сжимаю ее руку и перепрыгиваю через маленький муравейник на траве. — Но я тебя люблю, чудачка.

С Пэтти это так легко сказать. Так естественно сказать лучшей подруге, что я чувствую.

Так почему же я не могу сказать это Джетту Сантане?

* * *

Забавная мысль: я не писала писем с тех пор, как мне было шесть. Тогда я писала Санте на Рождество.

Это был тот самый год, когда я вывела супервежливое письмо, подписала его корявыми крестиками и запечатала в конверт, добавив щепотку красных и серебряных блесток — для праздничного настроения. А потом бойфренд моей мамы открыл это письмо прямо посреди трейлера, рассыпал блестки повсюду, втоптал их в ковер и наорал на меня за то, что я устроила грязь.

Да, довольно рано я поняла, что Санта — это развод. А блестки потом невозможно было вычистить, они так и остались в ковре, напоминая мне годами, что никакого волшебства не существует. И если даже Санта — миф, то кому еще я могла бы писать письма? Никому.

Теперь я целый день мучаюсь над письмом Джетту, согнувшись над кухонным столиком в автобусе команды, потея от усилий написать всего несколько абзацев. Пэтти заглядывает каждый час, принося мне холодные напитки и перекусы, как будто я марафонец на финишной прямой. Иногда другие ребята из команды тоже подсаживаются, чтобы поболтать или перехватить сэндвич на бегу.

Я каждый раз прячу письмо, когда кто-то рядом. Если я пока не готова рассказать Джетту о новой жизни, которая растет у меня под сердцем, то уж точно не готова, чтобы об этом узнали эти суровые, бурчащие мужики из нашей команды.