— Это мое, — я грубо сжимаю обе ягодицы, — и это моё, — большие пальцы скользят к ее центру, легко проходя по влажному скоплению ее возбуждения, заставляя ее протяжно застонать, — и это мое.

Я обхватываю ее живот, крепко прижимая ладонь к крошечной жизни, растущей внутри. Пока еще слишком рано, там едва намечается крохотный бугорок.

И все равно внутри меня вспыхивает торжество — яркое, золотое, как солнечный свет.

Мой ребенок. Наш ребенок. Да быть такого не может… Это точно сон.

— Это и твое тоже, — хрипло шепчет Тэмсин тем самым голосом, что мучил меня в воспоминаниях о той ночи. Она берет меня за запястье и тянет выше, проводя мою ладонь по своему телу, пока она не оказывается распластана на ее груди.

Бум. Бум. Бум.

Ее сердце глухо стучит под моей ладонью — ровно и уверенно. Я бы смог выдумать такую деталь во сне? Все ощущается слишком реально.

Рука, скользнувшая вверх, тянет меня ближе. Ее голая задница теперь плотно прижата к моей груди. Я глухо напеваю себе под нос, позволяя второй руке блуждать, гладя напряженные мышцы ее бедер, пока не нахожу цель — ее влажную щелочку.

Тэмсин стонет, когда я начинаю работать большим пальцем на ее клиторе, целуя ее позвоночник. Ее лопатки дрожат, когда она извивается. Каждая часть ее тела кажется хрупкой, изящной, созданной для обожания.

Не верится, что она таскала тяжелые ящики прямо у меня под носом. Злость сжимает виски, и я чуть сильнее скребу зубами по ее спине. Не настолько, чтобы причинить боль — никогда, — но достаточно, чтобы напомнить нам обоим: теперь я здесь.

Больше никакой тяжелой работы для моей девочки. Не пока она беременна. И, по-хорошему, никогда — если только ей вдруг самой не захочется.

— Моя, — бормочу я, скорее для себя. Мой палец скользит по ее клитору в ритме, и Тэмсин глушит крик, не давая ему сорваться. Я оскаливаюсь, ощущая себя диким зверем, и ускоряю движения. — Ты моя, Тэмс. И поверь, утром ты это почувствуешь.

Она смеется, задыхаясь.

Я сажусь на пятки, снова раздвигаю ее ягодицы. Делаю глубокий вдох — впитываю ее сладко-соленый запах, влажность ее киски омывает мое лицо и ныряю вперед, проводя языком по всей длине ее щелочки одним мощным движением. Пробую на вкус самые чувствительные, самые интимные ее места, ощущая, как ее мягкая кожа скользит по моим щекам. Я засовываю лицо в ее киску и пожираю свою девочку без остатка.

— О, боже!

Тэмсин ударяется ладонями о дерево, ее колени дрожат, скованные джинсами. Я низко смеюсь и продолжаю — лизать, сосать, слегка покусывать. Мокрые, громкие звуки наполняют нашу маленькую рощу, и это настолько первобытно, что у меня в голове загораются сигнальные огни удовольствия.

Да к черту приличия. Я хочу, чтобы это было громко. Хочу, чтобы Тэмсин слышала каждый жадный стон, каждый чавкающий звук, чтобы она до самых костей знала, как я изголодался по ней.

В ту ночь, в моем номере, я уже заставил ее кончить своим языком. Конечно, да. Но даже это драгоценное воспоминание меркнет по сравнению с тем, что я переживаю, стоя на коленях в грязи, тяжело дыша и пряча лицо между раздвинутых ягодиц Тэмсин, слушая, как моя девочка приглушает свои вопли, когда ее возбуждение покрывает мои щеки, подбородок, нос. Наше взаимное безумие делает все более диким, грубым, но при этом идеальным.

Я весь пропитан ею. Запах Тэмсин впитался в мою кожу.

Когда я отстраняюсь и вгрызаюсь в самую упругую часть ее ягодицы, а большой палец все еще на ее клиторе, Тэмсин запрокидывает голову и издает прерывистый крик. Оргазм прокатывается по ее телу, как землетрясение, сотрясая колени, бедра, ее темный хвостик. Влага хлещет между ее ног, заливая мой палец, но я не останавливаюсь, продолжая вести ее сквозь этот пик.

Потом она оседает вперед, прижимая лоб к дереву и тяжело дыша. Но это не та ночь, когда я проявлю милосердие. Никакого перерыва.

Я уже встаю, у меня кружится голова от прилива крови, я подхожу ближе и дергаю молнию на штанах.

Я ношу кожу на сцене — таков образ рокера. Мой агент уверяет, что это «пятьдесят процентов моего сексуального обаяния», хитрый ублюдок. Да и мне самому она стала привычной, удобной, словно вторая кожа.

Но сейчас, пылая от желания к Тэмсин в этой лунной роще, я потею, как грешник в церкви. Задняя сторона коленей влажная, а я словно зажарился в собственных штанах.

— После этого, — говорю я, прижимая головку своего члена к её скользкому входу, — мы возвращаемся в мой номер. Вместе идем в душ. Мне нужно смыть с себя этот пот, а еще я не могу больше отпускать тебя из виду. Ты всегда должна быть рядом со мной.

Тэмсин слабо смеется и выпрямляется, снова упираясь ладонями в дерево. Ее задница слегка подается назад, подталкивая меня к действию, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Я даже еще толком не вошел, а она уже кажется чертовски… горячей, влажной и узкой.

— Кто бы мог подумать, что Джетт Сантана такой прилипчивый, — дразнит она.

— Для тебя, — поправляю я, сжимая ее бедра и медленно двигаясь. — Только для тебя.