Фотограф теперь подрабатывает на сменах с командой — ради лишних денег, а еще, по ее словам, это отличная тренировка и способ больше времени проводить со мной, своей лучшей подругой. В первый раз, когда она так сказала, я вся покраснела и начала мямлить, потому что у меня никогда в жизни не было настоящей лучшей подруги. Но Пэтти повторила это потом снова — значит, она говорит серьезно. Невероятно.

И она действительно встает ни свет ни заря, как и вся остальная команда, тащит себя на работу, а потом весь день, обливаясь потом, разгружает ящики, пока звукари не смогут начать настройку аппаратуры. Она не просто говорит — она делает. И за это я уважаю ее еще больше.

Кто-то кричит, что пора начинать, и тогда двери первого грузовика открываются, а к борту крепится пандус. Внутри — черные ящики, плотно набитые от пола до потолка, металлические углы сверкают на солнце. Все они тяжеленные и напичканы дорогим оборудованием.

— Поехали, — Пэтти поднимает в воздух мешковатую перчатку для пятюни, а потом встает в очередь из тех, кто будет разгружать фуру.

Я следую за ней, но ноги словно налиты свинцом.

Последние несколько месяцев я так устаю на этих сменах, что даже поднять руки, чтобы затянуть резинку на хвосте, кажется подвигом. Мышцы тяжелые и вялые, поясница ноет, стоит мне нагнуться не так. Я пью литры воды, валюсь в свою крошечную спальную нишу каждый вечер как можно раньше, иногда даже позволяю себе дневной сон, но этого никогда не хватает. Я все время уставала.

Может, я просто выгорела. Может, нужен не один выходной, а целая неделя. А может, я просто слишком сильно убиваюсь по Джетту Сантане и мне пора перестать.

— Ты следующая, Тэмс, — зовет меня Леонард, бородатый седой мужик, который сегодня руководит разгрузкой.

Я поднимаюсь по пандусу, мои ботинки гулко стучат по металлическому полу. Зубы стиснуты, когда я тяну первый ящик, молясь, чтобы он оказался полегче. Не повезло. Тяжелая громада скользит мне в руки, и я напрягаю все мышцы пресса, лишь бы не потерять равновесие. Щеки пылают от усилия, я ставлю ящик на колеса и бегом качу его по пандусу, стараясь не дать ему уехать.

Впереди Пэтти тащит свой ящик по временным дорожкам к сцене. Ее платиновый боб собран в короткий хвостик. У меня кружится голова, но я следую за ней.

Три часа мы разгружаем грузовики без передышки, лишь изредка делая глоток воды. Когда фуры наконец пусты, нам дают пятнадцать минут перевести дух, а потом начинается сборка сцены.

Пэтти уводит меня в тень под дерево, усаживает, прислонив спиной к стволу, и начинает обмахивать руками.

— Я за тебя волнуюсь, Тэмс, — беспокоится она, прикладывая костяшки к моему лбу, а потом охает, что я вся перегрета. — Может, тебе пойти полежать в автобусе? Или поесть что-нибудь?

— Я в порядке, — я отмахиваюсь, но выдавливаю слабую улыбку. — Правда, со мной все хорошо. Так уже несколько месяцев.

Пэтти моргает.

— Несколько месяцев? Это очень плохо, Тэмсин! Это не нормально!

— Я в порядке.

Просто устала от жизни. И, ну да, схожу с ума по рок-звезде.

Каждую свободную минуту я мысленно возвращаюсь в ту ночь с Джеттом… и в то утро, когда я ускользнула. Я снова и снова прокручиваю лучшие моменты, а потом злюсь на себя, что не сделала другой выбор.

Если бы я разбудила его и призналась во всем своем вранье, он бы рассмеялся и простил меня? Или рассердился бы и все равно выгнал?

Это бесконечно. Джетт не выходит у меня из головы уже три месяца, так что неудивительно, что я все время вымотана. Я как ноутбук Пэтти, который перегревается в автобусе и начинает шуметь маленьким вентилятором, умоляя о перезагрузке.

— Я серьезно думаю, что тебе нужно что-то поесть, — говорит Пэтти.

Она вытаскивает из заднего кармана джинсов батончик мюсли и сует мне в руки. Он весь теплый и слипшийся от того, что лежал у нее прижатым к телу, и это трогательно, но мой желудок сводит судорогой.

— Ох, — я зажимаю рот рукой и тут же возвращаю батончик подруге. — Прости, не могу. О боже.

Пэтти таращит на меня глаза, а я медленно вдыхаю носом и выдыхаю ртом, стараясь не вырвать. Да, вот еще одна странность. В последнее время у меня стал очень чувствительный желудок: от запаха некоторых продуктов меня тошнит, а другие, как яичная намазка, я хочу как сумасшедшая. За последние три месяца я съела больше сэндвичей с яйцами, чем за всю предыдущую жизнь.

— Как твои сиськи? — выпаливает Пэтти, тыкая меня пальцем в левую грудь.

— Ай! — я отпихиваю ее, все еще держась рукой за рот. — Больно!

— Потому что они стали чувствительнее?

— Потому что ты меня ткнула!

— Но они более нежные, чем обычно? — она снова тянется, игнорируя мои попытки ее отогнать. — Напухли и болят?

— Ай! Да! И что? У меня, наверное, скоро месячные.

Но слова едва слетают с губ, как я каменею, вжимаясь спиной в шершавую кору дерева. Солнечное утро кажется вдруг ледяным. Пэтти смотрит на меня с сочувствием, она поняла раньше меня.