И я уверена, что, несмотря ни на что, я доверяю Маркову Луначарскому больше, чем кому бы то ни было.

Но он — глава Братвы. А я — девчонка, с которой он только что переспал… и вышел из комнаты, не обернувшись.

Отчаяние поднимается внутри меня пузырем, и если я не выпущу его, оно прожжет меня изнутри.

Это бессмысленно. Я не имею ни малейшего представления, где находится кабинет Маркова, чтобы попытаться его найти, а если и попробую — только еще больше опозорюсь.

— Ты жалкая. — Капля слюны Дениса попадает мне на руку, и я отдергиваюсь.

Денис прав. Я ничего не могу сделать, потому что Марков меня не спасет.

Сдерживая ярость и отвращение — к себе и к нему, — я хватаю пальто и сумку и выбегаю прочь. Мой пропуск пискнув выдает ошибку, когда я пытаюсь провести его на выходе — Денис действует быстро, — и я молча передаю карточку скучающей девушке на ресепшене, не встречаясь с ней взглядом.

Когда я выскакиваю из здания Мортлейка, идет дождь, и раздается звонок телефона.

Мое сердце подпрыгивает, я лихорадочно роюсь в сумке в поисках маленького аппарата. Может…

Не знаю, на что я надеюсь — на чудо, наверное. Но, как и следовало ожидать, на экране появляется «Мама». Даже не спам-звонок, который позволил бы мне хотя бы на пару секунд представить, что это Марков. И он все равно не смог бы мне позвонить. Работа в Мортлейке неофициальная — хорошо оплачиваемая, но без гарантий: никаких контрактов, никаких документов от отдела кадров.

Я сама обещала перезвонить маме, но вот она, набирает меня. Как плохая прическа — от нее не сбежать.

— Привет, мам! — Моя фальшивая жизнерадостность могла бы обмануть даже самого циничного лондонского голубя.

— Я не понимаю, почему ты не можешь вернуться домой. Тут тоже есть работа.

Обычно я отвечаю, что мне нравится моя работа в Лондоне. Но сейчас у меня скручивает желудок. Возможно, рабочих мест в моем родном городе ровно столько же, сколько у меня сейчас здесь. Ноль.

— Я просто хочу, чтобы моя птичка вернулась в гнездо, — добавляет она.

И хотя я знаю, что это ложь, что на самом деле она просто хочет, чтобы я была под рукой и чтобы не приходилось готовить для себя, в груди тянет болезненной неизбежностью.

Может, это судьба. Я приехала в Лондон, чтобы потерять девственность и начать новую жизнь. Девственность я потеряла, но если у меня нет работы, то и жизни здесь тоже нет.

— Ты можешь вернуться домой. Твоя комната ждет тебя, и я не буду брать с тебя денег.

О, чудесное напоминание. Аренду я должна заплатить сегодня.

Я сглатываю. Вселенная явно не намекает, а орет.

У меня нет лишних денег, чтобы внести оплату, ведь я не пойду в Мортлейк за теми крохами, что мне должны за этот месяц. Я безработная, без рекомендаций. А единственный человек, которому я нужна, — моя мама.

Слезы застилают мне глаза.

Я потерпела неудачу в том, чтобы стать взрослой. Я потерпела неудачу в том, чтобы начать новую жизнь в Лондоне. Я потерпела сокрушительную неудачу в том, чтобы стать девушкой, которой интересуются утонченные, привлекательные, влиятельные мужчины, такие как Марков Луначарский.

Во всяком случае, для чего-то большего, чем просто быстрый трах.

Короче говоря, забота о моей эмоционально зависимой матери — это, похоже, все, на что я способна.

— Ладно, — мой голос звучит обреченно. Я сдаюсь.

Одна слезинка стекает по щеке, но из-за дождя, заливающего лицо, этого не заметить. И это не та приятная влага, что бывает во время секса. Нет, она холодная, противная, и заставляет чувствовать себя мокрой, растрепанной и жалкой.

— Я приеду домой.

— Купи, пожалуйста, молока по дороге?

Я не знаю, почему ожидала чего-то другого. Поднимаю взгляд к серому небу — его цвет эхом откликается в глазах Маркова, когда он смотрел на меня. И кажется, что это было целую вечность назад.

— Конечно. Увидимся позже.

Спустя несколько часов я уже освободила свою съемную комнату и еду в автобусе с жалким маленьким чемоданчиком.

И только когда я сижу у окна и смотрю, как Лондон уходит прочь, позволяю себе подумать о том, что произошло сегодня утром с Марковым. Все это кажется туманным, словно сном. Будто этого не было на самом деле, если бы не легкая болезненность между ног и влажность трусиков, которые ясно говорят, что да, это случилось.

Глупое, спонтанное, чудесное событие — лучшее в моей жизни — перед полным крахом. Когда я была в его объятиях, соединена с ним, я чувствовала себя… хорошей. Любимой. Важной.

Это было идеально. Даже если теперь воспоминания о нем горькие, потому что он ушел, не бросив и взгляда.

Наверное, Марков всегда так поступает. В смысле, занимается сексом. Возможно, он спит с кучей женщин каждый день.

Иглы боли вонзаются мне за глаза, и сердце сжимается, пытаясь скукожиться, как яблоко, слишком долго пролежавшее в вазе.