— Если бы я уточнил? — мой голос опускается до опасного шепота. — Я плачу тебе за то, чтобы ты был дотошным и продумывал то, о чем не подумал я. А вместо этого ты сделал минимум и назвал это работой. Ты понимаешь, чего стояла мне твоя некомпетентность? — Я почти в упор к его лицу, вижу, как на виске выступает пот. — Четыре месяца. Четыре месяца она думала, что мне плевать, что я не искал ее по-настоящему. Четыре месяца мой ребенок рос, а я даже не знал о его существовании. Ты уволен.

Он моргает.

— Что?

— Уволен. Снят с должности. Катись к черту из моего здания. — Я отворачиваюсь и возвращаюсь к столу. — У тебя есть один час, чтобы освободить кабинет. Потом, если ты все еще будешь здесь, тебя выведут охранники.

— Это ошибка. Вы действуете на эмоциях…

Я так резко разворачиваюсь, что он отшатывается назад.

— На эмоциях? Ты прав. Я действую на эмоциях. Я в бешенстве! Вилла думала, что я не позаботился о том, чтобы найти ее.

— Как я мог знать, что она настолько важна?

— Я когда-нибудь прошу о чем-то, что не имеет значения?

Ответа у него нет.

Когда он уходит, а я сообщаю отделу кадров о своем резком, но необходимом решении, я откидываюсь в кресле, чувствуя, как ярость медленно превращается в мучительное сожаление.

Не за увольнение — он его заслужил, за неполноценную работу, и выходное пособие получит соответствующее.

Но меня гложет вина за потерянное время.

Вилла все это время была рядом. Носила моего ребенка.

Я доверил кому-то задачу, которую должен был выполнить сам. И теперь мне предстоит убедить ее, что я не тот монстр, каким она меня считает.

Глава 11

Вилла

 

Как и обещал, Роман врывается в офис CurateMe как раз в тот момент, когда я заканчиваю работу на сегодня.

— Вилла, мистер Торн здесь, — восторженно произносит мой начальник, словно это подарок, а не невероятно стрессовое осложнение моей и без того запутанной жизни.

Но, поскольку мне нравится эта работа, и никто здесь не должен знать, что их главный босс — отец моего ребенка, я просто киваю и говорю «спасибо».

Я уже объяснила коллеге, что утром произошло недоразумение, но я все уладила. Потрясающе, как люди легко верят в твои слова, если ты говоришь их с достаточной уверенностью.

Я хватаю сумку, сердце бешено колотится. Роман — мистер Торн, черт! — молча открывает для меня дверь, и меня накрывает волна дежавю. Точно так же я тогда шла за ним на террасу, думая, что он незнакомец, которого я никогда больше не увижу. Я жаждала вырваться из реальности, почувствовать, жить и утопала в его внимании.

Теперь его внимание пугает меня до дрожи.

Он вызывает лифт, и тишина между нами становится невыносимой. Когда двери открываются, он жестом предлагает мне войти первой, а сам встает на другой стороне просторной кабины.

Но даже такой лифт недостаточно велик для нас двоих, для ребенка в моем животе и для всей тяжести его вопросов, на которые у меня нет ответов.

— Во сколько у тебя прием? — наконец спрашивает он, нарушая молчание.

— В шесть тридцать.

Он бросает взгляд на часы на запястье.

— Клиника на территории кампуса?

— Да.

— Хочешь заехать домой переодеться? Или перекусить?

Я качаю головой. Мне хочется разрыдаться.

Он мягко произносит мое имя — тихо, почти шепотом. Я снова качаю головой.

Он делает шаг вперед, протягивая руку, но лифт уже прибывает на первый этаж. Двери открываются, и я, едва не задевая его, протискиваюсь мимо, вслепую устремляясь наружу.

— Сюда, — тихо произносит он, внезапно оказываясь рядом. Его рука скользит в воздухе у меня над плечами — направляя, но не касаясь.

У тротуара нас ждет черный лимузин. Человек в костюме открывает дверь. Я почти падаю на ближайшее сиденье, а Роман садится напротив, на длинную скамью.

Дверь захлопывается с тяжелым щелчком и я вздрагиваю.

Роман поднимает руки, его взгляд прикован к моему лицу. А потом он тяжело вздыхает.

— Все в порядке, — устало произносит он одновременно с тем, как я торопливо выдыхаю:

— Мне очень жаль.

Мы застываем, глядя друг на друга.

Машина трогается и отъезжает от тротуара.

— Мне нужно сказать ему, куда ехать? — спрашиваю я.

Роман качает головой. Затем произносит:

— Тебе не за что извиняться.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто замираю — очень тихая, очень неподвижная.

Он откидывает голову назад и выругивается себе под нос.

— Это я должен просить у тебя прощения, — рычит он, вновь наклоняясь вперед, чтобы пронзить меня своим жестким взглядом. — Я не должен был делать… ничего из того, что сделал той ночью. Я все исправлю — ради тебя и ребенка.

— Мистер Торн, вы должны знать — я сама хотела этого, — слова вылетают из меня прерывисто, в панике. Я не могу позволить ему переписать нашу историю. Воспоминание о той прекрасной ночи держало меня на плаву все эти четыре месяца.

— Я не привык лишать девственности двадцатилетних, — мрачно произносит он.

— Я знаю. Я не сказала вам… — я пытаюсь вдохнуть глубже, но не получается. Мне не хватает воздуха.