— Нет, — шепчет он, — не имел.

Все тело напрягается от того, что я вижу на его лице. Исчезла беззаботная улыбка или дразнящий блеск в глазах. Нет, его черты сосредоточены. Я приподнимаю лицо — это естественная реакция на его взгляд, тело реагирует на инстинктах.

И он берет то, что я предлагаю.

Итан склоняет голову и прижимается губами к моим. Раз, другой. Пробные поцелуи, но за ними чувствуется сдерживаемая сила. Как будто он не уверен, как я отвечу или позволено ли это, но просто обязан попробовать.

Позволено. Я целую в ответ. Это поощряется. И когда Итан обхватывает ладонью мою щеку и наклоняет голову еще сильнее, я вздыхаю ему в губы. Возможно, это и был тот знак, который он искал, разрешение, в котором нуждался. Потому что он углубляет поцелуй, мои губы приоткрываются, почаще чего следует теплое скольжение языка по нижней губе.

О, Господи. Мои руки находят опору на его рубашке, тянут, и Итан поднимает меня со стула. Рука ложится на мою поясницу, плотно прижимая к твердому телу. Я, впрочем, не выпускаю его рубашку — на всякий случай.

И все это время Итан продолжает целовать меня глубоко, неторопливо, со знанием дела. Ничто другое теперь не имеет значения, кроме этого единственного факта. Голова идет кругом, и я обхватываю его шею руками, чтобы быть уверенной, что не улечу.

Ладони нащупывают путь вверх по его шее, запутываясь в волосах и потягивая их. Итан стонет.

— Слишком сильно? — бормочу я, но он проглатывает слова прежде, чем те вылетают до конца.

— Мало, — шепчет он в ответ. В поцелуе столько тоски — столько нужды, желания и сильной, твердой уверенности. Доверься мне, говорит он. Я знаю, что делать. Позволь мне.

Я целую Итана в ответ с той же уверенностью. Его руки на моем теле — одна скользит вверх, чтобы сжать волосы, другая спускается к изгибу моей задницы. Оторвав губы от его, я целую грубую линию челюсти. Я хотела сделать это с тех пор, как впервые увидела его.

Его руки сминают ткань моего платья.

— Белла...

— М-м?

— Мне нечего тебе предложить.

Я заставляю себя снова посмотреть ему в глаза, оторвавшись от загорелой, теплой кожи шеи. Его глаза горят.

Но Итан, должно быть, увидел замешательство в моих, потому что отстраняется, разрывая теплый, тесный контакт между нами.

— Сегодня было много шуток о том, что я одинок, — шепчет он, — но я одинок по причине. У меня нет времени.

— Я знаю, — жар и стыд поднимаются к щекам. Он снова меня отвергает? Дважды за неделю — это, должно быть, рекорд.

— Я не могу предложить того, что должен был бы. Время, чтобы делать все как следует.

— Мне показалось, «как следует» получается на отлично.

— Еще бы, — говорит он с улыбкой. — Да, эту часть я знаю, как делать.

— Я понимаю, правда, — я кладу ладонь на его руку на кухонной столешнице и пытаюсь собрать в кучу разрозненные мысли. — У тебя дочери. Бизнес. И домик на дереве.

— Да, не забудь про домик на дереве.

— Я ничего не прошу, — говорю я, убирая руку. — Спасибо за чудесный вечер и за бокал вина.

— Спасибо, что осталась, — говорит он так же тихо. — И Белла...

Я замираю в коридоре.

— Да?

— Я бы хотел, чтобы было время ухаживать за тобой как следует.

— Что ж, если это что-то значит, — шепчу я, — я тоже.

8

Итан

Я говорю Белле, что у меня нет времени с ней встречаться. Чтобы давать то, чего она заслуживает. Из-за чего кажется крайне несправедливым, что Белла не оставляет того же пространства. Нет, вкус ее губ на языке с утра до вечера, ощущение тела впечатано в мои ладони.

Если раньше я и жаждал женского общества, то мимолетное касание ее груди о мою грудную клетку нисколько не помогло. То, что было ровным пламенем, теперь ощущается как неистовствующий лесной пожар потребности.

На работе помощница спрашивает, что со мной не так — вот насколько я стал раздражительным. И когда Коул присылает сообщение с благодарностью за ужин и вопросом, как там «поживает милашка-соседка», я подумываю о том, чтобы его проигнорировать.

Неужели я все испортил? Уничтожил и зарождающееся влечение, и ту осторожную, добрую дружбу, что росла между нами? В последние несколько недель она казалась чем-то особенным.

Я качаю головой, коря себя за нерешительность. Ты не можешь ей ничего предложить — всего лишь несколько ночей в своей постели, а Белла достойна большего. Хватит об этом думать. Но затем тело снова вспоминает ощущение ее кожи, и цикл запускается по новой.

Я не вижу ее до конца недели, заставляя себя сосредоточиться на работе и детях, и ни на чем между ними. И даже немного горжусь этим. Удерживать себя от того, чтобы не постучать в ее дверь, кажется героическим подвигом.

— А Белла может прийти? — спрашивает Хэйвен в середине недели, из-за чего решимость колеблется. — Может, она научит нас печь маффины!

— Ма-а-ффины! — восклицает Ив.