У меня сердце сжимается. Марьям кажется даже младше своего возраста из-за худобы и мне хочется подойти и обнять ее, как младшую сестру.

Страшно представить, что пришлось пережить этой девочке… и ведь она наказывает себя, считает, что виновата. Потому что люди, не чувствующие за собой вины, так не выглядят.

– Здравствуй, – говорю я мягко, стараясь улыбнуться как можно теплее. – Я Ида. А ты Марьям, верно?

Она кивает коротко, не размыкая губ.

Я приглашающе указываю на стул и сама устраиваюсь за столом.

– Проходи, присядь. Хочешь воды?

Марьям отрицательно мотает головой. Нерешительно потоптавшись на месте, она все-таки подходит и опускается на стул. Не глядя на меня, обхватывает себя руками и смотрит в пол.

– Ильдар сказал, вы врач. Гинеколог, – говорит она тихо.

– Верно. Расскажешь мне, как ты себя чувствуешь? – спрашиваю мягко.

Марьям пожимает плечами.

– Нормально.

– Тошнота есть? Головокружения?

– Иногда.

Односложные ответы, взгляд в пол. Она не хочет разговаривать, это очевидно. Но мне нужно как-то пробиться сквозь эту стену.

– Марьям, – зову негромко, – я понимаю, что тебе сейчас тяжело и последнее, чего тебе хочется – это разговаривать с незнакомым человеком. Но я здесь, чтобы помочь. Если не хочешь, чтобы я проводила осмотр, только скажи и мы закончим. Только ты здесь решаешь, как поступить дальше. Если тебе некомфортно, ты можешь даже со мной не говорить.

Марьям вскидывает на меня глаза и улыбается такой тоскливой и безнадежной улыбкой, что мне становится тошно.

– Я тут ничего не решаю. И никогда не решала…

Сглотнув, я возражаю:

– Это не так. Точнее… да, возможно так было раньше, но теперь ты сама себе хозяйка. Своему телу, своим решениям, даже мыслям. Все это уважают и я в том числе.

Марьям вздрагивает на слова о теле и отводит взгляд, съеживается еще больше.

– Сказать можно что угодно и пообещать тоже. Мама, например, говорила, что всегда на моей стороне, что любит меня, но… – ее голос срывается и Марьям поджимает губы, шумно дыша.

Сдерживает слезы, догадываюсь я.

Даю ей немного времени прийти в себя и осторожно говорю:

– Даже если твоя мама не поверила, это не значит, что ты лгунья. Просто… возможно ей гораздо удобнее принимать свою реальность. Многие люди годами предпочитают жить, закрывая глаза на правду. Ведь тогда придется признать, что она плохая мать, что не защитила своего ребенка, когда должна была.

– Это не так!! – горячо возражает Марьям, полосуя меня взглядом и вытирая порывисто дорожки слез. – Мама… она хорошая…

– Тогда почему не поверила тебе?

– Я… просто… – она тушуется и заканчивает уже неуверенно: – просто этот запудрил ей мозги.

Этот. Марьям даже имени человека, что так долго ее жизнь в ад превращал, не называет. И до сих пор оправдывает маму, разрывается от противоречий.

Я кусаю губы. Ей определенно нужен психотерапевт, чтобы разобраться в себе и справиться с бедой. Иначе есть риск утонуть в этом и исковеркать себе всю жизнь.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – хорошо, пусть так. А ты сама, Марьям? Что ты думаешь по поводу ребенка?

____

Приглашаю в следующую книгу литмоба! (18+)

Развод. Остановка сердца

- Нина помешана на работе. Она хирург, для неё существует только операционная. - Лениво произносит мой муж, целуя живот своей беременной любовницы.

Я вхожу в кабинете УЗИ, и звук сердцебиения его ребёнка от любовницы бьёт меня наотмашь.

- Кирилл?

Муж вздрагивает, но тут же берёт себя в руки.

- Нина? Что ты здесь делаешь?

- Пришла познакомиться с твоей новой семьёй. А что не вовремя?

- Только не устраивай скандал. - Он морщится, словно от зубной боли, и прикрывает собой любовницу. - У Инны тонус, ей нельзя нервничать. Поговорим дома, когда остынешь. И не вздумай устраивать сцены в отделении. Мне через месяц защищать диссертацию, скандалы мне не нужны.

Он уверен, что я лишь удобная жена в его идеальной жизни. Что я проглочу это унижение ради его карьеры. Кирилл ошибся. Я не стану терпеть измену и заберу у него всё, что он так боится потерять.

20.2

Девушка дергается, будто я ей пощечину влепила, становится еще белее, чем прежде.

– Не знаю… Ильдар сказал, нужен осмотр, – выдавливает Марьям глухо, почти безжизненно. – Чтобы понять срок и все такое. Давайте просто сделаем, что надо, и я пойду.

Хочет сбежать в безопасную скорлупу, спрятаться в квартире, где ее охраняют. Но ведь от этой проблемы не убежать, мысли о случившемся будут преследовать везде. От себя ведь не спрячешься… и от беременности тоже.

Марьям будто собирает всю свою храбрость и силы и вскакивает на ноги. Дрожащими руками принимается расстегивать брюки и во всех ее движениях сквозит обреченная покорность. Словно она давно разучилась чувствовать что-либо по отношению к собственному телу и только указаниям следовать.