Несколько секунд я стояла, опустив глаза на мыски собственных туфель. Старые уже. Давно пора новые купить, но… То одно, то другое. Траты после войны росли, как снежный ком. Не каждая девушка нынче могла себе позволить немного кружев и лакированной кожи. Леона — могла.

И это я тоже должна принять, как часть сделанного однажды выбора. Я выбрала Кальви и Абеля. И я ошиблась.

Что толку стоять здесь? Сколько не прячься от правды, правда никуда не денется. Надо это принять. Прожить. Усвоить, как трудный урок.

Я подняла голову.

— Ну вот и хорошо, — согласилась мирно. — Я тогда пойду.

В темных глазах напротив мелькнула растерянность.

— Куда?

— Домой, конечно.

Надо хотя бы вещи собрать. Нечего мне больше делать в стенах дома Кальви. Нет меня там. И не было никогда.

Я обошла окаменевшего от неожиданности Абеля, перешагнула темный порожек, отделявший служебную зону от танцевальной, и выплыла под свет магических колец, облепивших залу игривыми разноцветными бликами. Аль протянул было руку, чтобы поймать меня, но опоздал.

Танцующие уставились так, словно у меня как минимум выросла вторая голова. Слухи о несчастной Беатрис, бдительно отслеживающей местонахождение своего жениха, распространялись по залу со скоростью лесного пожара. Донны вскидывали лорнеты, доны хмурились и отводили взгляд. Некоторые, впрочем, смотрели.

Самое смешное, что сочувствовали в зале не мне. Сочувствовали красавице Леоне и молодому воину Абелю, которых разлучила невеста, прописанная в завещании. Романтичным дворянам очень хотелось, чтобы злую меня победила настоящая любовь.

Можно подумать, что моя любовь была не настоящей. Можно подумать, я сама себя в чужом завещании прописала.

Я вскинула голову повыше и походкой от бедра двинулась к выходу. И, был бы на свете бог, может, и дошла бы, но на половине пути меня перехватили двойняшки Кали и Казали. Очень общительные особы. Причем не со зла, а по призванию.

— Пресвятая Веда, какой же стыд, — зашла с козырей Кали. — Взять и заявиться с этой лохудрой на вечерний прием! Открыто! Вел ее за руку, как свою донну.

— Но мы не знали, — подхватила Казали. — Не знали ни капельки, иначе бы все-превсе тебе рассказали. Говорили, что он ее в оперу водил и в театр, но не на премьеры, поэтому нас не было…

— Иначе бы мы тебе все-превсе… — договорила Кали.

— Умницы, — похвалила я подруг вполне искренне. — Но мне следует вернуться. В Рогзе прорвало дамбу, так что кому-то следует проследить, как идет восстановление.

И пока Кали не успела открыть рот по-новой, проскользнула между чайными столиками в боковой коридор для прислуги, скрытый гобеленом. Крой моего платья был таков, что протиснуться труда не составляло. А вот Кали бы стопроцентно застряла. Она одевалась, как рождественский торт.

Я промчалась через кухню, не реагируя на вопросы прислуги и, наконец, выбралась на террасу. Здесь была приватная зона хозяев, и гости сюда обычно не забредали. Мне надо было где-то укрыться от насмешливых и жалостливых взглядов.

Я ведь не могла уйти без Марибет. Она, конечно, и без моего участия домой доберется, но перемажется в грязи, да и ходит она небыстро. Ножки-то маленькие.

После некоторых мучений я стянула бесхозный розовый плед в одной из комнат и не без облегчения приняла от пробегающей по общему коридору прислуги горячий пунш. А после юркнула на низкий балкончик.

Колотило меня знатно. Щеки горели. Губы горели. Вся голова горела, как в огне, а руки и ноги заледенели.

Это днем весна в Роке теплая, а ночами еще какая холодная. И цветущий плющ, зеленым дождем льющийся с низкой крыши балкончика, нисколько не защищает от ветра. Пунш остыл почти сразу. Дымок уже не вился над оранжевой гладью.

На пол выползла руна, радостно светясь золотым. Когда я совершала ошибку, руна горела красным, а когда делала верные поступки, наливалась золотом. Мой сегодняшний поступок ей пришелся по нраву.

Вот поэтому у меня к ней были противоречивые чувства. Руна действовала в моих интересах, но вынуждала принимать сложные решения. Сегодня вынудила разорвать помолвку.

Наверное, это правильно. Но я живой человек. Мне больно. Из меня вынули десять хороших лет, вложенных в дом Кальви. Сердце из меня вынули.

Странный жизненный путь, пройденный мной через два мира, научил меня смирению и буддийскому пофигизму, но боль это не уменьшало.

— Проваливай, — сказала безучастно.

Руна медленно погасла. Ее миссия была выполнена. Она скорректировала мою судьбу в правильную сторону и ушла. Объяснений она не давала.

На соседнем балкончике хлопнула дверь, и я тут же замолчала. Не хватало, чтобы кто-то из гостей опознал во мне по голосу брошенную невесту.

Через секунду сквозь плющ ко мне пробрался табачный дымок. Кто-то закурил сигару. Я уже подумывала выскользнуть с балкона, чтобы не выдать своего присутствия, когда услышала голос Ренцаре. Лучшего друга Абеля: