Взгляд касается отца, а он даже не шевелиться. Спит себе мирно, прерывисто посапывая. Мне хочется закричать на него, ударить по плечу, разбудить, сказать, как я обижена на него, и что он вовсе не родитель, и вместо сердца у него бутылка, но знаю — бесполезно. Он сейчас в другом мире, где у него нет дочери, которой страшно, и которую могут обидеть.

Тот, что со шрамом садится в дальнем углу, худощавый рядом со мной, бородатый остается стоять. Они все внимательно на меня поглядывают, едва слюни не пускают. Я невольно скрещиваю руки на груди, хотя толстовка и так свободная. Я далеко не красавица, но сейчас мне хочется избавиться и от этой внешности, превратиться в серую тень, на которую никто не позарится.

— Сколько тебе лет, малая? — спрашивает бородатый спокойно, будто мы на чаепитии.

— Шестнадцать, — нагло вру, решив, вдруг у них есть совесть или хотя бы страх перед законом.

Бородатый хмыкает, прищуривается, будто оценивает полученную информацию.

— Шестнадцать, говоришь? — тянет он медленно, с лёгкой усмешкой. — А выглядишь старше. Лет на восемнадцать.

Худой рядом со мной хихикает, его колено явно специально прижимается к моему под столом. Я резко отдёргиваю ногу, но он только шире улыбается, показывая желтые зубы.

— Шестнадцать — самый сок, — бормочет, наклоняясь ближе. Его дыхание снова обдаёт щёку. — Ещё не испорченная… нежная. Правда, папаша твой говорил, что тебе уже восемнадцать. Врёшь?

Я молчу. Стараюсь держать маску равнодушия, а у самой к глазам подступают слезы отчаяния. Мышцы парализуют от страха, который, кажется, заполняет лёгкие, мешает дышать нормально. Еще и эта дрожь противная, будь неладно, переходит от коленей к животу, а потом поднимается выше — к горлу.

Я не сильная. Я совсем не сильная… Я одна… Я еще девчонка.

Приходится несколько раз моргнуть и перевести взгляд на папу. Мысленно я прошу его очнуться. Открыть глаза. Разогнать всех из нашего дома. Взять меня за руку и закрыть своей спиной. Но моих мыслей мало, нужно действовать. И я улавливаю момент, когда мужики между собой начинают о чем-то переговариваться: тихонько касаюсь, руки отца, дергаю его, зову. А он не отвечает, только носом шевелит. Предсказуемо.

— Да оставь мужика, — обрывает меня бородатый. — Пусть спит.

— Угу, — покорно соглашаюсь я, перестав пробовать. Слёзы жгут, но я не даю им пролиться. Не здесь. Вместо этого внутри поднимается злость — горячая, острая, смешанная со страхом. Злость на отца. Злость на себя, что не смогла убежать. Злость на весь этот мир.

Проходит ещё минута. Может, две, а может и десять. Я уже не веду счет времени. Мужики говорят о разном, но в основном они обсуждают меня. Не стесняются делать пошлые комплименты. А худой и вовсе тянется ко мне, касается моей руки. Я не одергиваю, сижу, как будто из меня выбили душу, оставив лишь бетонное покрытие. Мне настолько плохо, страшно и мерзко, что мозг отключается, позволяя, таким образом, спасти сердце от распадка на частицы.

Может, так бы оно и продолжилось, если бы в кармане не начал вибрировать телефон. Он настойчиво это делает, и возвращает мне силы, волю, последний шанс. Мужики отвлекаются, не сразу сообразив, где и что издает звук. И в этот момент, я подрываюсь со стула, выбегаю из кухни. На ходу подхватываю тапочку и вылетаю в подъезд.

— Стой! Дрянь! — кричит мне в след, оглянувшись, вижу худощавого.

Конечно, я не планирую останавливаться, пусть хоть что там кричит. Пусть хоть бутылки в меня кидает, не будет по его!

Ступенька за ступенькой, и вот позади пролет. Уже неплохо. Холодный бетон, конечно, обдает ступни, но мне плевать. Лишь бы вниз. Лишь бы подальше. Я лечу по ступенькам, перепрыгивая через две-три. Ноги скользят, один раз даже падаю, и колено больно ударяется, но я не вскрикиваю — только зубы стискиваю сильнее. Дыхание рвётся, в горле сухо и горько. Слёзы уже текут по щекам, горячие, злые, но я не вытираю их. Некогда.

Выскакиваю из подъезда. Ночной воздух бьёт в лицо, холодный и влажный. Двор встречает меня темнотой и знакомым запахом мусора и сырости. Я бегу, не разбирая дороги. В моменте снова оглядываюсь и замечаю, что худощавый спотыкается обо что-то, все-таки он далеко не трезвый. Мужик падает на колени, материться, но кое-как поднимается.

— Стой, девка! Я тебя достану!

— Отстань от меня! Отстань! — кричу я и припускаю быстрее.

Выбегаю из двора. Ничего не вижу, даже боль в ступнях не ощущаю, хотя они горят, и в боку колит невыносимо. Но и это меня не останавливает, главное, как-то отвязаться от мужика. Что у него там переклинило…. Не понимаю. Остальные ведь остались, а этот будто одержим бесами.

Я так часто оглядываюсь, что не замечаю, что оказываюсь на дороге. Машины здесь ездят редко, однако мне везет… Откуда-то появляется автомобиль, он выныривает из темноты и ослепляет меня фарами. Я торможу, поворачиваюсь, часто дыша, и невольно поднимаю руку. Не могу никак сфокусироваться, да и времени на это нет. Худощавый настигает меня сзади.

— Попалась, тварь…