— Я не буду вестись на твои глупые уловки. Я не собираюсь подставлять свою семью и рисковать будущим детей. Ах ты мне там что-то переписать решил?

— Так ты когда вступишь в права, сможешь спокойно сверку провести!

— Нет, Миш. Я даже не буду вступать в права.

И муж посмотрел на меня, как бешеный зверь, больной, бешеный зверь.

Ему отчаянно не хватало сейчас сил для того, чтобы продавить меня, а может быть, он просто не хотел этого делать, не знала наверняка, но отдавала себе отчёт в том, что Миша может сейчас спасовать.

Я этим воспользовалась.

Вылетела в коридор и, взмахнув рукой, коротко произнесла.

— Мы ничего подписывать не будем, в ходе разговора пришли к выводу, что мне это не нужно. Я не собираюсь рисковать своим благосостоянием для того, чтобы в какой-то момент выяснить, что не все в порядке с бизнесом господина Лаврова.

Нотариус нахмурился, поправил очки.

— Вы понимаете, что столько процедур было проделано для того, чтобы эта сделка свершилась?

— Я все прекрасно понимаю.

— Адель, ну-ка стоять, — хрипло произнёс Миша, грохоча костылями и стараясь меня догнать, но я дёрнул плечом.

— Хватит. Не нужно.

Я посмотрела в глаза своему юристу, и она выдохнула, сложила документы в сумку и шагнула ко мне, но я тряхнула волосами.

— Потом поговорим.

Я понимала, что здесь больше мне ничего не нужно. Развернувшись, я пошла вдоль коридора, быстро поправляя на руке висящую сумку.

Я даже успела спуститься на первый этаж, как голос Миши прогремел на весь холл.

— Адель, не надо устраивать здесь шикарные выступления, мы не дома для того, чтобы я поаплодировал.

— В том-то и дело, Миш, у нас нет дома. — Развернувшись, махнула рукой. — Ты понимаешь, что я всю ситуацию, которая сейчас происходит, не могу воспринимать иначе, как подстава. Ты подставляешь меня, что-то тебе нужно. И да, твоя память, она у тебя есть, ты все прекрасно помнишь, ты постоянно прокалываешься на том, что миксуешь воспоминания. Я бы могла сказать, что ой ой ой, это совершенно случайно, если бы я не знала действительность. Ты все прекрасно помнишь, но тебе хочется продолжать играть. Чего ты добиваешься? Наверное, того, чтобы на фоне жалости у тебя появилась семья. Не знаю. Это слишком банально для бизнесмена твоей руки. Я подозреваю, что, может быть, дело в как раз-таки в самом бизнесе, либо в деньгах. Без понятия, Миш, может быть, ты прогорел. Я не знаю, с чего ты закрывал те или иные клиники, но тот факт, что тебе что-то от меня нужно…

— Да ты мне нужна! — зарычал Миша, прижимая костыли подмышками и взмахивая руками, чтобы обнять меня, но я ударила его по запястьям и покачала головой.

— Да не нужна я тебе, не нужна. Мы прошли все это три года назад, когда ты разводился со мной. Будь я тебе нужна, ты бы даже помыслить не мог о том, чтобы отправить меня на аборт. Ты бы даже помыслить не мог о том, чтобы развестись со мной, потому что я носила твоих детей, долгожданных детей. У нас с момента Пашки ни разу не было намёка на ребёнка. Если бы я нужна была тебе, как ты мне это сейчас пытаешься внушить, я бы не прожила три года в аду. Знаешь, а это ад, когда у тебя дети от самого любимого мужчины на всей земле, и ты должна этих детей растить одна, глядеть где-то в новостной сводке на то, что господин Лавров встретился с зарубежными партнёрами, и фотки черно-белые в газете, в колонке светской хроники рассматривать, стоит ли рядом с тобой какая-нибудь шмара или нет. Вот что я испытывала! Я жила в аду.

Я тряхнула головой и быстро двинулась в сторону выхода.

Мобильник вибрировал в сумке настолько яростно, что после второго звонка я поняла, что лучше ответить. Оглядев улицу, я хотела взмахнуть рукой, чтобы поймать такси, но, увидев на экране номер мамы, ощутила волнение и тревогу.

Она должна была приехать к малышам.

И от этой мысли паника в груди стала ещё ярче и сильнее, настолько, что я, не думая, приняла вызов.

— Алло, да, мам, что-то случилось?

— Адель, Адель! — В трубке было слышно, как мама захлёбывается, задыхается…

— Мам, ты чего? Что там случилось?

Когтистая лапа предчувствия чего-то плохого сомкнулась на сердце, заставляя меня похолодеть.

Мне кажется, у меня даже ноги к асфальту приросли.

— Адель, я…Я, Адель, я приехала.

Она заплакала.

Всхлипы были в трубке настолько явными, что ни с чем другим я спутать это не могла.

— Мам, что случилось? Что? Что с детьми, мам? — судорожно, нервно, быстро протараторила я, начиная ощущать, как со стороны затылка стала подниматься невозможная боль — реакция на панику, а паника сейчас была везде.

В её голосе, в моих чувствах.

— Мам, что случилось? Мам, объясни, что произошло. Мам!

— Адель, Адель, где вы?

— Что? Мам, ты о чем вообще?

— Адель, я приехала. Пожар здесь! Пожар. Господи, Адель, где дети? Где дети? Аделя, пожалуйста, скажи мне! — вой почти волчий.