– А что мне сказать, если ты по-другому не понимаешь? Адель, как мне ещё донести до тебя ту ситуацию, что спасибо, мне очень офигенно было три года в разводе, что единственное, что я вспомнил на границе жизни и смерти – это о том, как будет моя жена. И ты вообще хотя бы можешь хоть на секунду поставить себя на моё место? Ты ни черта не помнишь. Но при этом у тебя груз вины настолько тяжёлый и большой, что кажется, позвоночник переломится под ним. И ты ничего не можешь сделать, чтобы облегчить эту вину, потому что ты просто не видишь прошлых событий. Если есть хоть какой-то малейший шанс добиться того, что наши отношения станут сейчас лучше – я буду даже этим мизерным шансом пользоваться. Если сейчас ситуация с имуществом, с недвижимостью, с бизнесом может повлиять на наши с тобой отношения – да, я буду это использовать.

Миша развернулся, подошёл и встал рядом со мной возле окна. Опёрся бедром о подоконник, вскинул подбородок. Золотая цепь на шее дрогнула и провалилась ещё глубже. Миша поморщился и потёр это место, потому что крест цеплял волоски на груди, а иногда ещё неправильно упирался, расцарапывая кожу.

А крест был большой – я ему дарила на тридцатипятилетие. Мне почему-то вспомнился кадр из фильма, по-моему, с Брюсом Уиллисом, где его новая девушка кричала: «Ты до сих пор носишь её распятие».

Я сделала шаг назад, и Миша поджал губы, не зная, на что я среагировала, но явно раздражаясь от этого.

— Если у меня появится хоть малейшая возможность вернуть семью в прежнее состояние, где есть ты, я, наши дети, счастье по утрам – я буду всеми возможными способами стараться это сделать. И нет, ты не убедишь меня, что я потом возьму, сорвусь и уйду. Никуда я не уйду. Хотя бы просто потому, что я не хочу уходить.

Я потёрла виски и, вздохнув, сделала несколько шагов к столу.

– Мне звать всех остальных?

– Если ты считаешь, что оно того стоит – конечно, зови. Просто, судя по тому, как ты оборвала переговоры, у меня закрались подозрения, что ты сейчас будешь выкручивать мне руки.

– Миш, я не выкручиваю тебе руки! – Хлопнула ладонью по столу. – Я просто не понимаю. Я знаю, что ты врёшь, что ты не терял память. Я всё это прекрасно знаю. Ты делаешь из меня идиотку. Ты пытаешься подвести меня под монастырь своими странными делами. Я вообще больше чем уверена, что если бы ты не застал меня сейчас врасплох и я ринулась проверять весь твой бизнес, то там оказались бы какие-нибудь миллиардные долги, которые ты сейчас красиво собираешься на меня повесить.

Миша шагнул и перехватил меня за руку, дёрнул на себя, едва сам устояв на ногах.

И в его глазах блеснуло столько злости, раздражения, негодования и обиды, что меня слегка пошатнуло.

— Если ты рассчитываешь на то, что ты был женат на идиотке, то нет. Поэтому в любом случае, Миша, пока ты здесь такой красивый, с барского плеча начинаешь отвешивать мне: это тебе и это тоже тебе и это снова тебе, я во всем этом вижу только один здоровенный и жирный подвох, что ты пытаешься втолкнуть меня в какую-то долговую яму. Это во-первых. Во-вторых – в юридические проблемы. В-третьих – вполне вероятно в банкротство.

– Ты совсем чокнутая? – Дрожащим голосом, едва сдерживаясь, чтобы не заорать, произнёс Миша.

Выдернув руку из его захвата, я произнесла:

– Да. Я настолько чокнутая, что сейчас я выйду и скажу: в задницу всю эту сделку. Можешь Риточке весь свой бизнес переписать. А мне того, что у меня есть – достаточно. Сама детей поднимала и буду дальше поднимать. Не надейся, что ты один раз посмотрел грустными глазками, потряс передо мной документами и я растаяла и потекла. Нет, Миша. Если тебе так хочется что-то сделать для семьи – вспомни всё. А потом мы с тобой поговорим.

Глава 27

Я дёрнулась и пошла в сторону выхода.

— Стоять, — прорычал мне вслед Миша, и в два неуклюжих шага, потому что костыли стояли у стены, настиг меня и попытался остановить, но я взмахнула рукой, чуть ли не попадая ему по лицу.

— Нет, Миша, никто стоять не будет, никто под твои желания прогибаться здесь не будет! Достаточно того, что я позволяю тебе сейчас видеться с детьми, и достаточно того, что у тебя есть хоть какой-то контакт с ними, но более я ничего не позволю, поэтому свой бизнес оставляй при себе, потому что я не знаю, что меня в нём ждёт, и подачки мне твои никогда не были нужны. Ты немного перепутал, надеясь на то, что я, как твоя любовница, буду писиться от счастья, что ты на меня там решил что-то переписать! Нет, Миш, никакого заключения договора о передаче прав сейчас не будет.

— Если ты не замолчишь... Если ты не прекратишь сейчас истерику, то, поверь, мне придётся сделать…

— Да что тебе придётся сделать? Ты меня и так уже убил. — И, произнеся это, я вдруг поняла, что мне больно, мне до сих пор больно, у меня не отболело, у меня все также кровило сердце, изнемогая, душилось болью и не справлялось совсем.

У меня все так же на душе была выжженная пустыня, пепел летал в воздухе некрасивыми серыми хлопьями, оседая на губах.

Мне больно, да так, что я за эту боль сама себя ненавидела, потому что намного правильнее было бы оказаться холодной, никак не обращающей внимание на появление бывшего.

Мне больно.

И ненависть это единственное, что я могла сейчас генерировать к себе.