— У тебя все еще есть та футболка? — шучу я, разряжая обстановку. — Это определенно твой стиль. Тебе стоит носить ее почаще.

 

Он игриво фыркает и выхватывает фото у меня из рук.

 

— К твоему сведению, Черепашки-ниндзя были на пике популярности, когда я был ребенком.

 

— Ты имеешь в виду во времена оны?

 

Взгляд, который он на меня бросает, говорит мне, что он пытается быть в хорошем настроении, но оно ускользает. Я подхожу и прижимаюсь к его боку, чувствуя удовлетворение, когда он обнимает меня, и мы вдвоем смотрим на фото.

 

— Я вижу, в кого ты пошел, — говорю я ему.

 

Он смотрит на меня сверху вниз.

 

— Что?

 

— Своей внешностью. Ты взял красоту матери и способность отца выглядеть устрашающе, даже когда улыбается.

 

Будто он не замечал этого раньше, он щурится, снова глядя на фото. Закончив, он медленно выдыхает и кладет фото в сейф.

 

— Жаль, что он был гребанным лжецом, — бормочет он.

 

Я хмурю брови.

 

— Твой отец?

 

— Ага. В тот день, когда мы взяли Влада, он щедро поделился информацией о том, что мой отец трахал кого-то за спиной матери. — Он замолкает на минуту, а затем усмехается. — Жену Дмитрия, из всех людей.

 

Я чувствую его боль, возможно, больше, чем он думает. Узнать, что твой отец — не тот человек, которым ты считал его всю жизнь, — горькая пилюля. Это заставляет сомневаться во всем остальном, потому что если то, в чем ты был так уверен, оказалось ложью, как можно быть уверенным в чем-то еще в жизни?

 

— Я понимаю, — говорю я ему. — Это очень хреново с его стороны.

 

— Ты даже половины не знаешь, — говорит он, качая головой.

 

Я пожимаю плечами.

 

— Не знаю, но я здесь, чтобы выслушать, если хочешь рассказать.

 

Его взгляд встречается с моим, и минуту мы просто стоим, пока малейший намек на улыбку не проскальзывает. Он разрывает зрительный контакт и прижимает меня к себе, поглаживая большим пальцем кожу на моем бедре.

 

— Его поступки запустили весь этот механизм, — признается он. — Из-за того, что сделал мой отец, Дмитрий и несколько его головорезов изнасиловали мою мать. А из-за изнасилования моя мать год сходила с ума, прежде чем покончила с собой. Потом, когда у Дмитрия наконец появился шанс, он убил его. — Он делает паузу, чтобы подумать. — Я просто не могу не гадать — если бы он держал свой член в штанах, была бы вся моя жизнь другой? Были бы они сейчас здесь, играли бы в семейные игры у Раффа и читали бы мне лекции о том, как я должен всем управлять?

 

Я делаю глубокий вдох, позволяя всему, что он сказал, улечься.

 

— Думаю, играть в «что, если» — очень опасная игра. В которой нет победителя. И в твоем мире нет гарантии, что его не убили бы в любом случае. Это может звучать жестоко...

 

— Но это правда, — говорит он. — Бесить людей было его специальностью.

 

Слегка улыбнувшись ему, я кладу голову ему на грудь.

 

— Я лишь говорю, что не думаю, что тебе стоит позволять таким, как Влад и Дмитрий, портить память об отце. Поверь мне, у меня отец хуже всех.

 

Он фыркает, целуя меня в волосы.

 

— Твой действительно худший.

 

— Именно, и позволять им заставлять тебя думать, что твой отец сравним с моим — значит дать им победить, а это ниже твоего достоинства. Не давай им этой власти.

 

Я хватаю его за руку и вывожу из кабинета. Я обхожу стекло на цыпочках, а Кейдж беспечно шагает прямо по нему. Проходя мимо Бени, сидящего на диване, я перегибаюсь через спинку.

 

— Не мог бы ты убрать беспорядок в кабинете Кейджа? — сладко спрашиваю я.

 

Он улыбается и поворачивается ко мне.

 

— Ты хочешь сказать, что в этот раз не собираешься резать вены стеклом, Камикадзе?

 

Подняв руку, я легонько шлепаю его по затылку.

 

— Не в этот раз. Но я дам тебе знать, если снова соберусь это сделать. В этот раз место в первом ряду.

 

Вставая с дивана, он усмехается.

 

— Ценю.

 

Мы с Кейджем идем в спальню и закрываем за собой дверь, и прежде чем я успеваю дойти до кровати, он хватает меня за запястье и притягивает обратно к себе. Его взгляд устрашающ, когда он смотрит на меня сверху вниз, но он смягчается, когда я тянусь и целую его.

 

— Если ты когда-нибудь мне изменишь, я убью нас всех, — предупреждает он. — Тебя, того парня, с которым ты трахаешься, и себя. Я заставлю твои выходки выглядеть как ссадина на коленке.

 

Я хихикаю, зная, что он говорит правду, но также зная, что ему никогда не стоит об этом беспокоиться.

 

— Ты всегда говоришь самые милые вещи.

 

— Саксон.

 

Вздыхая, я кладу руки ему на лицо.

 

— Этого никогда не случится. Ни в этой жизни, ни в следующей.