— Я не знаю, что ты думала это было между нами, но ты ошибалась. — Ложь льется с моих губ легко, но привкус у нее горький. — Ты. Ничего. Не значишь. Так что забери последнюю каплю достоинства, которая у тебя осталась, и уходи.

 

Саксон остается совершенно неподвижной. Ни единого движения. Ни слова с ее губ.

 

Она должна бежать прямо сейчас.

 

Какого хрена она не бежит?

 

— Убирайся! — кричу я, заставляя подпрыгнуть и ее, и Бени. — Чего ты ждешь?

 

Наши взгляды встречаются. Пронзительные голубые глаза смотрят на меня в ответ — идеальная смесь полумертвой внутри и проклинающей меня в ад. И не отводя взгляда, я понимаю, что слегка сдаюсь, рявкая приказ Бени.

 

— Выйди.

 

Он звучит болезненно, разрываясь между послушанием и желанием остаться и защитить Саксон.

 

— Босс...

 

— Бениамино, — реву я. — Сейчас же!

 

Разочарованно вздыхая, он закатывает глаза и наконец сдается. Как только он исчезает из виду, я со всей накопленной злостью захлопываю дверь. Саксон на мгновение закрывает глаза, чтобы прийти в себя, но я не даю ей этого шанса, прижимая ее к стене.

 

Проведя ножом по ее шее, я так близко, что вижу ее пульс и чувствую каждую ее эмоцию.

 

Замешательство.

 

Боль.

 

Страх.

 

— Мне следует перерезать тебе глотку, — говорю я ей. — Позволить тебе истечь кровью на моем полу, пока я буду трахать твой труп.

 

Она снова открывает глаза, и, клянусь, в них огонь. Тот же огонь, что был, когда я впервые ее увидел. Тот же огонь, что был, когда она сюда попала. Этот огонь и заставил меня попасть под ее чары, и это единственная причина, по которой она сейчас не мертва.

 

— Но ты этого и хочешь, не так ли? — продолжаю я. — Ты хочешь, чтобы я вогнал в тебя свой член. Прощальный трах. — Я наблюдаю за любыми признаками того, что я неправ, и вижу одну непрошенную слезу, скользящую по ее щеке, и усмехаюсь. — Как жалко.

 

— Пошел ты, — цедит она. Первое, что она сказала с тех пор, как я с силой швырнул ей в лицо ее слова.

 

Я мычу, и уголки моего рта злобно приподнимаются.

 

— Нет, Габбана. Это моя работа.

 

Обхватив рукой ее горло, я закрываю ей рот своим собственным, чтобы она больше ничего не сказала. Что-то, что может заставить исчезнуть последние остатки моей сдержанности. Сейчас я нестабилен, оцепенение блокирует все эмоции. Я не могу допустить, чтобы она оказалась под ударом моей ярости.

 

Когда я провожу лезвием вниз по ее футболке, она впивается зубами мне в губу. Боль, пронзающая меня, когда я чувствую вкус собственной крови — единственное, что заставляет меня что-то чувствовать с тех пор, как наступило оцепенение, и это только подстегивает меня. Вся ярость, пульсирующая во мне, делает разрывание ее шорт и трусиков легкой задачей. Она тяжело дышит, глядя на меня, стоящего на коленях, в ее глазах отчаяние.

 

Ей это нужно.

 

Я слишком хорошо знаю, что нельзя снова засовывать в нее свой член. Если я это сделаю, я никогда не позволю ей выйти за эту гребанную дверь. Одного ощущения было бы достаточно, чтобы вырвать меня из состояния, лишенного человечности, в которое я себя погрузил, и заставить утащить ее в кровать еще на несколько недель, не давая даже глотка воды. Так что вместо этого я импровизирую.

 

Перевернув нож в руке, я облизываю кровь с губы, засовывая рукоятку внутрь нее. Она застывает. То, что она не получает желаемого, ей не нравится. Но когда я прижимаю большой палец к ее клитору, все мысли исчезают из ее головы.

 

Лезвие впивается в мою ладонь, пока я трахаю ее рукояткой, каждое мое движение режет меня все глубже. Это карающая боль, которую заглушает моя сосредоточенность на том, чтобы испортить Саксон для кого-либо еще, прежде чем она уйдет из моей жизни. Если уж на то пошло, она здесь, чтобы удержать меня на земле. Напомнить мне, почему такая жизнь не для таких, как она. И причинить мне больше боли, чем причинит ее ненависть ко мне.

 

— Кейдж, — выдыхает она.

 

Я знаю, что она говорит, не произнося слов.

 

Этого недостаточно.

 

Ей нужен я, глубоко внутри нее.

 

Не отвечая ей, я трахаю ее жестче. Моя собственная кровь капает по руке, когда нож снова и снова режет ладонь. Ее тело начинает дрожать по мере приближения, и в минуту милосердия я ныряю вниз и всасываю ее клитор в рот — позволяя себе попробовать ее в последний раз и толкая ее за край.

 

Крик, который она издает, не похож ни на что, что я слышал из ее уст. Это одновременно и освобождение, и боль, до такой степени, что я проверяю, не зашел ли нож слишком далеко. Но когда я замечаю, что она не повреждена, по крайней мере физически, я роняю лезвие, и оно падает на пол, пока я встаю.

 

Саксон даже не смотрит на меня, пока слезы текут по ее лицу.