Разглядывая его, я веду пальцем по гладкому черному кресту, лежащему у него на груди.

— Кстати о мессиях. Когда ты вдруг стал религиозным?

— Я им не стал.

— Я верю в душу, — отвечает он после короткой паузы. — Я слишком часто слышал, как она прорывается сквозь колонки: как трескается, как истекает кровью. Слишком часто, чтобы не верить, что она существует. А если она существует, значит, есть и кто-то, кто её создал. Но если говорить о религии, которой я на самом деле придерживаюсь…

— Это музыка, — заканчиваю я за него.

Он кивает и сжимает пальцами крест на груди.

— А это… просто защитный талисман. От всего плохого. Подарок чрезмерно заботливой матери. Можно сказать, «по-стелловски».

Я сильнее сжимаю его бедра своими. Он тут же хмурится.

— Что? Это тебя волнует больше, чем тот факт, что я ненавижу Cowboys?

— Longhorns, Краун. Не путай, — фыркаю я. — И нет, дело вообще не в этом. Я чувствую ровно то же самое. Я не принимаю весь этот осуждающий пафос организованной религии, но я верю в Бога и в любовь. Так что, если у меня и есть религия, то это человеческие истории. Они питают мою душу и заставляют верить в чудеса.

— Значит, здесь мы совпадаем, — говорит он. — Хорошо.

— Да.

Он кладет ладони мне на бедра.

— Тогда объясни, почему ты так вцепилась в меня, что у меня скоро синяки на бедрах будут.

— Просто… — я чуть ослабляю хватку. — То, что ты сказал потом. Я не ожидала.

— Что именно я сказал?

— Только не изображай удивление, ладно? Фраза «по-стелловски» напомнила мне наших родителей.

— Удивление? — он закатывает глаза. — Мы голые, в одной постели, а ты вдруг вспоминаешь родителей.

— К сожалению… да.

— И я вообще хочу знать почему?

— Потому что мой отец говорил твоей маме ровно это же самое. Слово в слово. Когда за ней ухаживал. Эта фраза «по-стелловски» была их личной шуткой. Я видела это в письмах.

Он кривится.

— Их история до сих пор тебя не отпускает, да?

— Ну конечно. Или ты думаешь, что я игнорировала твои звонки два раза в неделю на протяжении двух месяцев просто потому, что мне было абсолютно всё равно, — сухо отвечаю я.

— Ладно, понял, — усмехается он и снова ведет пальцами по моей коже.

— Ты хотя бы прочитаешь эти письма, Истон?

— Чтобы так же мучиться, как ты сейчас? Нет уж, спасибо.

— Истон, это правда серьезно, — вздыхаю я.

Он берет мою руку и переплетает наши пальцы.

— Тогда давай поговорим.

— Серьезно?

— Да, детка, — тихо говорит он, глядя на наши сцепленные руки. — Серьезно.

Я уже собираюсь соскользнуть с него, но он удерживает меня за бедра.

— Даже не думай, — он проводит языком по нижней губе. — Если уж мы наконец-то это обсуждаем, я хочу, чтобы ты осталась на мне.

Я улыбаюсь, даже закатывая глаза.

— Ладно.

Он мягко проводит большим пальцем по складке между моими бровями, будто пытаясь стереть ее.

— Я не хочу, чтобы это… мы… причинили тебе боль. Или навредили твоей карьере. И уж точно не хочу, чтобы тебе пришлось чем-то жертвовать. Особенно отношениями с отцом.

— Я просто не вижу, как этого избежать, — качаю головой. — Серьезно. Как мы можем избежать этого?

— Как бы мне ни хотелось иначе… и как бы по-детски это ни звучало, — нам придется скрывать наши отношения от всех. — Он прижимается губами к моим костяшкам, потом кладет мою ладонь себе на грудь. — Просто на время. Сейчас нам важно разобраться в нас самих, понять, что между нами. Так что пусть это пока останется только между нами.

— Хорошо, — отвечаю я, даже не задумываясь.

Его взгляд тут же темнеет.

— Но ненадолго, ладно? — добавляет он. — Я не вру своим родителям. — Он морщится. — Мне вообще никогда не приходилось что-то от них скрывать.

— Я тоже. И я это ненавижу.

Страх медленно подкрадывается, пока в голове один за другим всплывают самые худшие сценарии.

— Прекрати, — резко говорит Истон. — Сначала мы разберемся с нами, а уже потом разберемся с остальным и расскажем правду. Тур у нас только до конца лета. Если добавим концерты — возможно, и до осени. Мы можем жить так, пока я не вернусь к нормальной жизни без разъездов. А сейчас я просто хочу сосредоточиться на нас. И чтобы ты знала — ты в безопасности… — он проводит ладонью по моей груди, там, где бьется сердце. — Со мной безопасно.

— Согласна… — киваю я. — Тогда можно спросить, кто была та девушка?

Он прикусывает губу, сдерживая улыбку.

— А я всё ждал, когда ты спросишь.

Я прищуриваюсь.

— Не тяни.

— Я и не тяну. Она — дочь одного из друзей моего отца. У него здесь, в Далласе, студия. — Он смотрит на меня настороженно. — Хочешь всю правду?

— Да.

— Мы раз потрахались, когда мне было девятнадцать, она была потенциальным вариантом для вечеринки, но я обрубил всё, как только она появилась прошлой ночью.

Я сглатываю, злясь на то, что оказалась права насчет их общего прошлого.