На следующий день сразу после завтрака я сообщила местной прислуге, что хочу посетить хаммам. Женщина поспешно ушла, а через несколько минут явилась сама хозяйка. Заметно нервничая, она попросила подождать, пока подадут экипаж, достойный «высоких гостей».

Мы с Мещерским обменялись понимающими взглядами — вот оно, началось. И поспешили убедить побледневшую от волнения баварку, что, конечно же, подождем. Благородной фрау Крушинской не пристало ездить в местных повозках.

Экипаж — просторная, с глухими стенками карета — был подан к крыльцу менее чем за полчаса. К нему приставили двоих слуг в скромной, но чистой ливрее и рослого, молчаливого кучера. У всех троих под одеждой просматривались палаши.

Но если я думала, что это вся охрана, то ошибалась.

Вместе с экипажем нас поджидала четверка всадников в мундирах греческой армии, а внутри сидела гречанка, которая тут же сообщила, что по приказу его величества будет моим переводчиком, ведь «фрау не разумеет местного языка».

— Наш щедрый хозяин и правда боится, что мы сбежим, — пробормотал Станислав, помогая мне подняться в карету.

Груня с узлами втиснулась вслед за мной, и экипаж тронулся с места.

Дорога заняла не больше десяти минут. Стуча колесами, мы пересекли площадь Аэриду и остановились у широкого приземистого здания, которое я видела из окна. Рядом с ним уже суетились люди, было шумно от цветастой толпы и экипажей, а у арочного входа стояли две турчанки, с ног до головы закутанные в покрывала.

Вслед за нашей переводчицей мы подошли к дверям. Госпожа Цавахиду (так она представилась) достала блеснувшую на солнце монету и передала женщинам, что-то при этом сказав по-турецки. И тон, и вид у нее был такой, будто она отдавала приказ. Турчанки в ответ тут же склонились, и мы беспрепятственно вошли внутрь.

— Что вы им сказали? — полюбопытствовала я, озираясь.

— Что вы особая гостья его величества. Для них честь принимать вас у себя.

Госпожа Цавахиду даже бровью не повела, произнося это «особая гостья», но я почувствовала скрытый намек.

Бедная королева Амалия. Вчера Станислав обмолвился, что королевская чета вместе уже семь лет и у них до сих пор нет детей. Неудивительно, что Оттон начал приглядываться к чужим женам. Чисто по-женски мне было Амалию жаль, но я не собиралась жалеть и ее супруга. Тем более становиться его «утешением».

6

Вслед за гречанкой мы вошли в невысокое, почти квадратное помещение, стены которого сплошь занимали аккуратные ряды ниш с массивными деревянными сундучками. Каждый сундук, как я заметила, был заперт на висячий замок и пронумерован выжженной на крышке арабской вязью. На медном подносе дымилась крошечная курильница, наполняя воздух благовониями, а в углу дремала пожилая привратница. Увидев нас, она поднялась и что-то залопотала по-своему.

— Она говорит, нужно снять одежду и убрать в сундук, — перевела госпожа Цавахиду. — Ключ вы отдадите ей. Так заведено.

В этом помещении (переводчица назвала его «диване») царил полумрак. Свет сюда проникал лишь из коридора да сквозь маленькое зарешеченное окошко под самым потолком.

Груня заохала, озираясь и мелко крестясь. Я же с трудом сдержалась, чтобы не побежать всё оглядывать, ощупывать и изучать. Хотя, признаться, очень хотелось: удивление и восторг так и лезли наружу.

Пока мы раздевались, подошла другая женщина с охапкой льняных рубах и парой странной обуви на высокой подошве.

— Это клоги, — пояснила Цавахиду, заметив мой недоуменный взгляд. — Пол в хаммаме очень горячий. Без них обожжёте ноги.

Груня, получив свою пару — грубую, без отделки, — лишь покачала головой.

— И на ходулях ходить, — пробормотала она. — Чудно.

Нас повели дальше. Двери в парную открылись, и волна густого жара ударила мне в лицо, едва я переступила порог. Воздух был влажным и плотным, не похожим на сухой жар русской бани.

Я тут же закашлялась.

— Воздух тяжелый сначала, — прокомментировала Цавахиду, будто прочитав мои мысли. — Скоро привыкнете.

Но я уже на нее не смотрела.

Огромный зал, куда мы вошли, утопал в полумраке. Его нарушали лишь лучи солнца, пробивавшиеся сквозь десятки маленьких круглых окон в большом куполе надо мной. А стены, скамьи, полы — всё вокруг было выложено марроканской плиткой сочного, глубокого изумрудного оттенка с замысловатыми белыми узорами, которые в плотной дымке пара казались то ли арабской вязью, то ли морозными кристаллами.

От этого восточного великолепия у меня захватило дух. Я ощутила себя ребенком, попавшим в сказку, и медленно сделала шаг вперёд по скользкому полу.

Где-то рядом тихо плескалась вода. Этот звук отражался от мокрых стен и растекался эхом, смешиваясь с приглушёнными женскими голосами. Сладковатый воздух пах мокрым камнем и травами. Банщица, проворная и улыбчивая, что-то лопотала, указывая на мраморную скамью у стены. Она плеснула на неё воду из медного кувшина.

— Садитесь здесь, фрау, — сказала переводчица. — Камень прохладный, вы не обожжётесь. Вашу девушку поставят у двери. Там место для слуг.

Я села, оглушённая жаром и журчанием воды. Груню увели в тень.