— Матерь Божья, — донёсся её испуганный шёпот. — Как у нехристей тут всё странно. Даже баня не как у нас!

Цавахиду осталась рядом, замерев, будто статуя. Её глаза, острые и внимательные, скользили по залу, отмечая каждую деталь: пустые альковы, нескольких полулежащих женщин в таких же рубахах, как у меня, и — особенно — один отгороженный альков, где хлопотали сразу три банщицы над одной дамой. Оттуда доносился тихий говор. Я не могла расслышать слов, однако уловила интонации, присущие родному языку. Что-то в них заставило сердце взволнованно дрогнуть.

Не удержавшись, я спросила гречанку:

— Здесь часто бывают русские?

Переводчица по-своему поняла мой вопрос:

— Фрау не о чем беспокоиться. Вы под защитой нашего короля.

Я замолчала, решив не будить в ней подозрения. Тем более что к нам подошла банщица и, держа в руках медную чашу, что-то спросила у Цавахиду. Та кивнула. Женщина, улыбаясь, протянула мне чашу.

— Это мятный щербет, — перевела гречанка.

Я сделала осторожный глоток. Напиток оказался холодным и приторно-сладким. Банщица рассмеялась, увидев, как я скривилась. Но едва я хотела отставить чашу, как она замахала руками и затараторила на своем языке.

— Нужно всё выпить, — сказала переводчица. — Чтобы вы хорошо пропотели. Таковы правила.

Я и правда начала потеть, едва опустошила чашу. Буквально через несколько минут пот уже лил ручьями, а я растеклась по мраморному столу, чувствуя, как наваливается блаженная усталость.

Это был рай — не меньше. Банщица мяла, массировала, скребла мою спину, пока та не стала скрипеть. Потом перешла на руки и ноги. Я лежала, закрыв глаза, почти отрешившись от этого мира. Почти забыв, что моя жизнь совсем не моя и что на каждом шагу поджидают опасности…

Да, «почти», но не совсем. Меня не покидало назойливое ощущение, что госпожа Цавахиду рядом и наблюдает за мной. Её присутствие не давало забыть о реальности.

Закончив с телом, банщица начала втирать мне в волосы густую пасту с запахом трав. От этого запаха, от жары, от её прикосновений в памяти всплыли обрывки — не мои, а Марии. Так же пахло в детской, когда няня мыла ей голову…

Внезапно банщица что-то взволнованно затараторила, тыча пальцем то в меня, то в дверь в глубине зала.

— Что она говорит? — спросила я у Цавахиду.

Та выслушала, и её губы сложились в тонкую, едва уловимую усмешку.

— Малика настаивает на удалении волос на теле. Говорит, кожа будет гладкой, как шёлк. Муж будет любить крепче.

Я почувствовала, как по щекам разливается краска.

— Нет, благодарю, это… не нужно.

Но Малика уже тянула меня за руку, живо объясняя что-то жестами, а Цавахиду добавила:

— Она говорит, что для полного очищения это необходимо. И что для знатной гостьи из-за моря это будет диковинкой.

Сопротивляться в состоянии полусна от жары было бессмысленно. Я послушно отправилась в отдельную комнатку с кушеткой, где меня всю, кроме головы, обмазали сладко пахнущей тянучкой. А потом, что-то бормоча себе под нос, Малика принялась срывать с меня липкую сладость.

Вот тогда я пожалела, что согласилась. Подскочила с кушетки, собираясь сбежать, но банщица, засмеявшись, снова что-то затараторила, одновременно втирая в горящую кожу масло с приятным ароматом жасмина.

К моему удивлению, боль быстро затихла. Так что я всё-таки вернулась на кушетку и вытерпела экзекуцию до конца, поскуливая и глотая ругательства. Особо громко орать и поминать «матушку» не давала стоявшая рядом госпожа Цавахиду.

Из «пыточной» меня проводили сразу в помывочный зал. Там журчал фонтанчик, в котором банщицы черпали холодную воду, и всюду стояли деревянные и медные тазы, ковши, кувшинчики с оливковым маслом и горшочки с мылом.

Одна из банщиц указала на длинный мраморный стол. Я покорно легла. Другая женщина взяла большой шёлковый мешок, плеснула внутрь воду, мыло, масло, ловко закрутила — и воздух наполнился облаком воздушной, бархатной пены. Меня окутали этой пеной с ног до головы.

— О Боже, — выдохнула я, испытывая почти детский восторг.

— Обычное мыло и сноровка, — сухо констатировала Цавахиду, но я уловила в её глазах искру одобрения.

Похоже, чопорная гречанка сама любила хаммам.

Когда с меня смыли последнюю пену и в сотый раз прополоскали волосы ароматным отваром, я уже даже сидеть не могла от расслабленной усталости. С трудом поднялась и, следуя жестам банщицы, на нетвердых ногах побрела в очередную комнату. К моему счастью, это оказался прохладный уютный будуар с низкими диванами.

— Отдыхайте, — сказала Цавахиду. — Вам принесут чай. Хотите сурьму для глаз? Хну для узоров?

— Нет… только чай, — пробормотала я, падая на застланный покрывалом диван, и закрыла глаза.

В ушах шумело, тело было тяжёлым и безвольным. И вдруг совсем рядом раздался женский голос — тот самый, говоривший по-русски. Поразительно знакомый. Заставивший резко сесть.