— Представь, если бы мы с тобой написали книгу, — он останавливается, глядя на меня так пристально, что я чувствую его прикосновение к своей коже.

— Ты пишешь? — наконец спрашивает он.

Киваю, теребя рукава.

— Я имею в виду, что хочу. У меня есть пара идей для детской книги. Я думала, ты будешь иллюстрировать, а я буду писать.

Он смотрит на меня с удивлением.

— Расскажи мне одну из своих историй.

Отвожу взгляд.

— Я... никогда никому о них не рассказывала.

Он кивает, а затем безмятежно улыбается.

— Хорошо. Тогда давай придумаем новую.

Мое сердце подпрыгнуло, благодарное, что он не пытается вытянуть их из меня.

— У меня есть черновик.

Он ухмыляется, и мы идем.

— Продолжай.

— Океан, но вместо воды это гигантские деревья, которые касаются облаков.

Его ухмылка становится шире.

— Я точно могу это нарисовать. Листья синие, а не зеленые? Стволы кораллово-розовые?

Моя застенчивость медленно уходит.

— Чем выше поднимаешься, тем больше листья. О! Рыбы, которые летают по воздушным потокам вместо воды!

— Да! — говорит он взволнованно. — История о девушке, которая мечтает увидеть заполненные водой океаны!

— Они миф в ее мире, но у них есть то, что ей нужно, — добавляю я, почти подпрыгивая от энтузиазма.

И мы продолжаем в том же духе, одна хаотичная мысль выплескивается за другой без осознания, что мы уже давно добрались до моего дома. Мы стоим перед дверью и разговариваем еще двадцать минут, прежде чем далекий гул самолета разбивает наши мечты. Мы возвращаемся в реальность с дрожащими руками и нервно поднятыми вверх глазами.

И когда смотрю на него, я вижу эту боль. Мы с ним никогда не сможем написать книгу вместе.

И я задаюсь вопросом, исчезнет ли когда-нибудь эта боль в моем сердце. Или она только усилится.

 

На следующий день у Ама наконец появляется новая информация о лодке.

— Она будет здесь через десять дней. Двадцать пятого марта. Мы встречаемся у мечети Халида в десять утра. Ты знаешь, где это?

Я киваю. Баба и Хамза молились там, делали намаз Джума’а каждую пятницу. Это в десяти минутах ходьбы от дома Лейлы.

— Хорошо. Принеси деньги, иначе лодки не будет.

Скрежещу зубами.

— Я знаю, — но прежде чем я успеваю спросить о Самаре, он качает головой и уходит. Мой желудок начинает подташнивать, и я прячусь в своей кладовой с лекарствами, пока не понадоблюсь доктору Зиаду.

Думаю о лодке, и во мне нарастает предвкушение, пальцы покалывают от обещания безопасности. Чтобы Лейла наконец смогла спать в спальне, которая не напоминает ей о ее заключенном муже. Где малышка Салама сделает свои первые шаги в доме, наполненном цветами и ароматом свежеиспеченного фатайера39.

Мои мечты рассеиваются от быстрого стука в дверь кладовой.

Кенан улыбается.

— Привет.

— Привет.

— Доктор Зиад ищет тебя.

Я вскакиваю на ноги. Доктор Зиад в своем кабинете, и когда вхожу, он встает.

— Салама, — его лицо бледное, выражение искажено молчаливой болью.

Я тут же начинаю нервничать.

— Что?

Доктор Зиад смотрит на Кенана.

— Можете дать нам минутку?

Кенан смотрит на меня, прежде чем медленно кивнуть и закрыть за собой дверь.

Доктор Зиад кладет руки на стол.

— Я не собираюсь приукрашивать это, Салама, потому что это несправедливо по отношению к тебе, и ты имеешь право знать, — он делает глубокий вдох, и я начинаю дрожать. — Один из солдат Свободной Сирийской Армии был здесь с информацией о задержанных в военных следственных изоляторах. С информацией о тех, кто жив. Твой брат в списке.

У меня перехватывает дыхание.

Доктор Зиад массирует лоб, его глаза блестят от слез.

— Он жив, но твой отец умер.

Я оторвана от своего тела, мой рот произносит голосом, который я не узнаю:

— Где он?

Глаза доктора Зиада не встречаются с моими.

— Тюрьма Седная.

Пол разваливается, и я качаюсь, прежде чем схватиться за ручку двери. Тюрьма Седная — одно из самых жестоких мест заключения в Сирии. Расположена недалеко от Дамаска — в двух часах езды от Хомса. Это место хуже смертного приговора. Заключенные там сложены друг на друга в камерах, слишком маленьких, чтобы дышать.

— Мне жаль, Салама, — шепчет он. — Мне так жаль. Пожалуйста, позаботься о себе...

— Мне нужно идти, — прерываю я, распахивая дверь и выбегая. Мои ноги ускоряют шаг, пока я не оказываюсь снаружи и не падаю на ступеньки больницы. Мое дыхание становится тяжелым.

— Салама! — раздается голос, и я оглядываюсь назад, чтобы увидеть Кенана, стоящего наверху ступенек. — Боже мой, ты дрожишь.

Он снимает куртку и накидывает ее мне на плечи, прежде чем сесть рядом со мной. Я закрываю глаза, вдыхая ее лимонный запах, молясь, чтобы этого было достаточно, чтобы вернуть тьму на место. Проходят минуты или часы, я не знаю, но он остается рядом со мной на сломанных ступеньках, ожидая.