Кенан до сих пор ни разу не спросил меня, нравятся они мне или нет. Но я знаю, что это он. Когда просыпаюсь на Фаджр62, я слышу, как он ищет снаружи в саду.

Одним днем — в обычное июльское утро — после Фаджра я услышала Кенана за своей дверью. Не задумываясь, я встаю и распахиваю ее.

На подоконнике стоит водяная лилия, ее белые лепестки светятся в темноте.

Кенан уже в паре шагов, но он останавливается, услышав, как открывается дверь, и поворачивается ко мне. Его взгляд скользит от моих заплетенных в косу волос с выбившимися прядями, к ожерелью, на котором висит мое обручальное кольцо, и вниз к моей большой футболке с клубничным принтом и соответствующим пижамным брюкам. Еще рано, и еще слишком темно, чтобы я могла как следует разглядеть его выражение лица, но он в простой белой хлопковой футболке и спортивных штанах, и он никогда не выглядел так красиво.

По какой-то странной причине мои глаза горят от слез.

Хотя мы живем в одном доме, на одном этаже, видимся каждый день, я скучаю по нему. Я скучаю по нему так сильно, что у меня болят кости.

— Где ты нашел лилию? — спрашиваю шепотом, который в тишине звучит как крик.

Он прочищает горло.

— Неподалеку есть пруд, — представляю, как он идет под лунным светом к тихому пруду, который выглядит как что-то из сказки. Представляю, как он все время думает обо мне.

Я осторожно беру кувшинку, поглаживаю лепестки и любуюсь тем, как они торчат. Это цветок, который сопротивляется утоплению и растет из самой воды. Я не видела ни одного уже много лет.

— Я люблю ее, — шепчу я.

— Я рад, — говорит он мягким голосом, а затем колеблется, прежде чем сказать: — Увидимся позже.

Он собирается уйти, и я вздрагиваю.

Нет.

— Подожди, — говорю я, делая шаг вперед. — Пожалуйста.

Он так и делает.

Я ставлю лилию на комод у двери, прежде чем подойти к нему, скрипя половицами.

Он не отрывает от меня взгляда. На его лице выражение такой нежности, что я готова заплакать. Его скулы все еще немного остры, но он неуклонно набирает вес благодаря диете и плану упражнений, которые нам назначил его дядя. Мы все выглядим намного здоровее.

Я сглатываю один раз, прежде чем встать на цыпочки, чтобы обнять его щеки. С его губ срывается легкий вздох, и это дает мне всю необходимую смелость, чтобы прижаться своими губами к его губам.

Его руки мгновенно обнимают меня, притягивают ближе, отрывают от земли, и мое сердце тает прямо здесь и сейчас. Этот поцелуй совсем не похож на те, что мы разделили в Хомсе. Это потребность и отчаяние. Это такое долгое расставание и воссоединение. Это, наконец, обретение.

— Салама, — выдыхает он, его голос хриплый, и он прижимается своим лбом к моему. Я все еще вишу в воздухе у него на руках, мои ноги касаются его голеней. — Я скучал по тебе.

Слезы не жгут; они утешают, когда падают по моим щекам.

Он поднимает меня, так что мои ноги обхватывают его талию, и я слишком пьяна им, чтобы чувствовать волнение. Его прикосновение теплое, и он пахнет лимонами. На вкус мятой. Я целую его щеки, челюсть, губы, каждый дюйм его тела, который могу, зарываясь руками в его волосы.

Теперь они длиннее. Он шатаясь идет к моей комнате и закрывает дверь пинком.

Звук возвращает меня назад, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть в его сверкающие зеленые глаза.

— Это было слишком громко, — шепчет он, его глаза широко раскрыты и смеются, и мы остаемся так, я в его объятиях, пока он качается на месте, напрягая наши уши, чтобы услышать любое движение.

Мы выдыхаем, когда встречаемся с тишиной.

Кладу руки ему на шею, над пульсом, который бешено бьется.

— Я… твои тетя и дядя, вероятно, проснутся в любую секунду на Фаджр. Мы не можем... А что если...Что они подумают?

Он поднимает бровь.

— Что они подумают, если застанут меня в твоей комнате?

Киваю.

— Салама, ты же знаешь, что мы также женаты в Германии, верно?

Краснею.

— Да, я знаю. Просто... они услышат душ и поймут, что это гусль63, и тогда завтрак будет неловким! Я не могу сидеть за этим столом, когда твои тетя и дядя знают, что случилось, если мы оба принимаем душ.

Он усмехается и осторожно опускает меня, прежде чем убрать с моего лица выбившиеся из косы локоны.

— Нам ничего не нужно делать.

Ох.

Меня охватывает разочарование. Он озорно смотрит на меня.

— Хочешь что-нибудь сделать?

— Может быть, — шепчу я, а затем моргаю, понимая, что это самое долгое время, которое мы провели, общаясь лицом к лицу с тех пор, как приехали в Берлин. И это не просто разговор.

Речь идет о том, чтобы мы спали вместе.

— Ну, если тебе от этого станет легче, дом моего дяди тоже не то место, где я представлял, как мы впервые проведем ночь вместе, — говорит он, накручивая локон моих волос на палец.

— Поэтому ты не остаешься в этой комнате со мной? — обнимаю себя я.

Его глаза сощурились, и завиток соскользнул с его пальца.