Я киваю, хотя понятия не имею, кто такая эта Ракель.

— Лили здесь нет, она сказала, что пошла в туалет.

Черт. Я одна с папой, как в прошлый раз, когда выходила на сцену одна и чуть не погибла.

И теперь даже нет Эроса, чтобы проследить, чтобы на меня не упал какой-нибудь прожектор. По крайней мере, надеюсь, у него всё хорошо. Я знаю, что он заслуживает эту стипендию и что он может её получить.

Смотрю в другую сторону сцены и вижу, как девушка машет мне рукой — это Ракель.

— Удачи, моя малышка, — желает мне папа с блеском в глазах и целует меня в щеку. Он воодушевлён, и я не могу его подвести.

Я снова глубоко вздыхаю и выхожу в центр сцены.

Огни гаснут, начинает играть музыка. Затем занавес поднимается, и меня освещает прожектор.

И я начинаю танцевать.

Во время спектакля я чувствую себя самой собой, чувствую, что делаю всё правильно.

Мои ноги двигаются сами, следуя музыке, руки тоже, под ритм. Мои партнеры тоже танцуют отлично, и когда их выходы заканчиваются, я чувствую облегчение. Но когда остаюсь одна... несмотря на то, что знаю, что всё внимание на мне и это добавляет давления, это помогает мне лучше исполнять движения, я чувствую, что сцена — полностью моя.

Когда я заканчиваю танцевать, наступает огромная тишина, потому что все смотрят на меня. Как только музыка заканчивается, я сразу смотрю вверх.

Опасности смерти нет.

Я смотрю по сторонам и вижу, как мой отец вытирает слёзы. Он плакал?

Зрители встают со своих мест, взволнованные, и начинают восторженно аплодировать.

Некоторые бросают на сцену розы, а я делаю поклон.

Мои партнёры выходят из-за кулис и становятся рядом со мной, чтобы попрощаться с публикой.

Когда я снова смотрю на отца, он качает головой, держит телефон в руке и выглядит обеспокоенным.

Я снова кланяюсь партнёрам, улыбаясь, хотя понимаю, что что-то не так.

Занавес закрывается, и мои товарищи поздравляют меня, я благодарю их самой лучшей улыбкой, но взгляд мой прикован к задней части сцены, где несколько минут назад был мой отец, а теперь его там нет.

Я бегу туда, но его не вижу. Там нет ни Лили, ни никого, у кого я могла бы спросить, что происходит.

Я иду к гримёркам, беру телефон из сумки и пытаюсь позвонить отцу, но линия занята.

На моих социальных сетях куча уведомлений — я думаю, что это из-за спектакля, и меня упомянули, но когда захожу и вижу первый хэштег, сердце замирает: «Стрельба в Официальной Средней Школе Майами». Я не хочу читать дальше. Кладу телефон обратно в сумку и быстро меняю обувь, чтобы выйти из театра через задний выход, всё ещё в костюме для спектакля.

Я направляюсь к парковке, отец стоит возле машины и разговаривает по телефону.

Солнце бьёт в глаза, и я мгновенно ощущаю жар.

— Как ты можешь ожидать, что я ей не скажу? — сердито спрашивает он. — Это моя дочь!

Его глаза находят меня, он что-то бормочет, прежде чем положить трубку. Он автоматически натягивает улыбку.

— Поздравляю, дорогая, ты была великолепна. — Я знаю, что он говорит это искренне, но на самом деле так не кажется.

— Папа, что случилось? — спрашиваю с тревогой. Не знаю, хочу ли знать, потому что в этот момент боюсь худшего. Но и не могу оставаться в стороне, игнорируя то, что он что-то скрывает, представляя себе, что всё хорошо.

— Ничего... — вздыхает он. — Ничего не происходит, Риз.

— Я слышала, как ты говорил по телефону. Я знаю, что есть что-то, что ты не можешь мне рассказать, и это явно связано со мной.

Потому что он сказал "моя дочь", а я — единственная дочь моего отца.

— Тебе не стоит волноваться. Всё будет хорошо, я обещаю. — Но звучит он совсем неуверенно. Его глаза влажные, и я не думаю, что это из-за эмоций после моего выступления, как раньше. Это грусть.

— Папа, я видела, что в школе была стрельба! — восклицаю, теряя самообладание. В голове крутится только одно имя — Эрос.

Надеюсь, он в порядке. Это всё, чего я сейчас хочу.

Отец прищуривается, сжимая переносицу, не знает, что сказать.

Это Эрос. Я знаю, что это он. Я ощущаю внутри ту пустоту, которая появляется, когда что-то пропало, тот страх перед плохой новостью, который пожирает изнутри.

Я роняю сумку на пол. Не могу сдержаться и начинаю плакать. В горле ком, и живот крутится от страшных мыслей.

Отец подходит обнять меня, но я отстраняюсь.

— Скажи, что он в порядке.

Он качает головой.

— Он не в порядке... — вздыхает.

Мир останавливается. Дыхание прерывается, и кажется, вот-вот упаду в обморок.

— ...но он жив. — наконец признаёт. — Он в операционной.

Всё воздух, что я сдерживала, выходит из меня, мышцы расслабляются, но я всё ещё плачу и боюсь. Почему это должно было случиться именно с ним? Я бы сто раз встала на его место, чтобы этого избежать.

— Отвези меня к нему, — требую, садясь в машину и вытирая слёзы.

Папа садится за руль.