Это значит, что она будет здесь и в следующем году. И снова примет участие в рождественской ярмарке Уэйворд Холлоу. Что она не уезжает.

Вдруг над входной дверью звенит колокольчик, и чувствую, как у меня сжимается сердце и возникает ощущение дежавю.

Мне даже не нужно поднимать взгляд, чтобы понят, кто это. Все, кто живет в Уэйворд-Холлоу, знают, что нужно оставить меня в покое, как только вывеска поворачивается на «закрыто», даже если я все еще здесь. Единственные люди, которые иногда игнорируют это правило, не из этого города.

Лорен сразу понимает, что происходит, напрягается и тянется к моей руке. Внезапно все силы покидают меня. Я даже не могу поднять голову, чтобы посмотреть, кто из них вошел.

Я измотан.

За двадцать шесть лет я успел смириться с тем, что моя мать не хотела меня. Я много работал над собой. Но одно ее появление, одно «Привет, дорогой» — и вся стена, которую я строил годами, рушится, и я снова оказываюсь там, где был четырнадцать лет назад.

Лорен сжимает мою руку, и я заставляю себя сделать глубокий вдох. Дыши, Калеб.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я и наконец поднимаю взгляд, чтобы встретиться с голубыми глазами моей матери.

— Я пришла извиниться, — бормочет она.

Ее глаза красные от слез, щеки, покрасневшие от холода, и она обнимает себя руками, как будто только они держат ее на ногах.

— Твоя реакция была неожиданной. Но она открыла мне глаза. — Она шмыгает носом и грубо вытирает слезы. — Напасть на тебя так, как мы это сделали, было несправедливо. И я должна была с самого начала начать с извинений.

— Черт возьми, верно, — бормочу я и хватаюсь за руку Лорен крепче, чем за спасательный круг.

— Я хочу извиниться перед тобой, — сообщает она, засунув руки в карманы темно-синего зимнего пальто. — И объяснить. Если ты хочешь. Но если ты предпочитаешь, чтобы я ушла, я уйду. — Ее глаза смотрят на меня, но видно, как это ей тяжело. Слезы наполняют ее глаза, она прочищает горло, неловко перенося вес с ноги на ногу.

— Может, мне стоит... — шепчет Лорен и указывает на кухню, вставая со стула. — Дать вам минутку?

— Нет, — быстро говорю я, сжимая ее руку. Видимо, слишком сильно, потому что она морщится. Я сразу же ослабляю хватку. — Останься здесь, пожалуйста. — Мой голос едва слышен, он чуть громче шепота.

— Хорошо, — говорит она и снова садится, успокаивающе проводя большим пальцем по моей руке. — Я буду здесь.

Я глубоко вздыхаю.

— Знаю, что подвела тебя, — говорит Эмилия, и в ее голосе слышится дрожь. Называть ее «мамой», пусть даже только про себя, кажется невероятно неправильным. — Пожалуйста, поверь мне. Я вовсе не хотела вскрывать старые раны. И я не ожидаю, что ты меня простишь, — она глубоко вздыхает. — Я понимаю, что некоторые вещи, в том числе то, что я сделала... — голос срывается, ей нужно мгновение, чтобы сдержать слезы, губы дрожат. — ...не могут быть прощены. Но я подумала, что ты заслуживаешь шанс получить ответы.

Я смотрю на Лорен. Все ее тело дрожит, щеки пылают, и когда наши взгляды встречаются, я почти отшатываюсь — она чертовски зла. Не припомню, чтобы видела ее такой разгневанной, даже когда бывшая Ника требовала компенсацию после того, как изменила ей с сестрой. Ее челюсть сжата, свободная рука скрещена на груди, пальцы впиваются в ткань свитера, дыхание резкое, словно она борется с собой, чтобы не потерять самообладание.

— Почему? — это все, что я могу вымолвить.

Эмилия кивает, затем медленно подходит к столу.

— День, когда я родила тебя, был самым счастливым днем в моей жизни, — начинает она, и на ее губах появляется ностальгическая улыбка. — Но все, что было потом... было невероятно тяжело. Уверена, что ты когда-то сам это понял.

Ее взгляд метнулся к Лорен, и она быстро объяснила:

— Мне было семнадцать, когда я родила Калеба. Джеймсу исполнилось восемнадцать всего за несколько недель до его рождения. — Улыбка Эмилии стала напряженной. — Наши родители бросили нас, потому что я решила оставить ребенка, не выйдя замуж. Каким-то образом мы справились. По счастливой случайности мы нашли квартиру и думали, что все наладилось. У нас были те грандиозные планы, на которые только способны наивные семнадцатилетние. — Она снова поворачивается ко мне. — После твоего рождения мы оказались как рыбы, выброшенные на берег. Твой отец проводил большую часть времени на работе, трудясь по 80–100 часов в неделю, чтобы обеспечить нам крышу над головой, и приходил домой только спать. А я.. я просто тонула. — Она закрывает глаза и делает неровный вдох.

— Я почти не спала больше трех часов подряд, потому что боялась, что ты перестанешь дышать, а рядом не было никого, кто мог бы остаться с тобой, пока я вздремну или приму душ. Я была чужой в своем собственном теле, наблюдала за жизнью как сквозь туман, срывалась на тебя и Джеймса по малейшему поводу, каждое движение отнимало у меня последние силы.

Она прочищает горло.