Наконец, мои затуманенные глаза останавливаются на источнике шума — на экране высвечивается имя моего парня. Хриплым ото сна голосом, с пересохшим горлом, я отвечаю:

— Привет, Остин.

Его обеспокоенный тон пробивается сквозь туман в моём сознании.

— Привет, детка. Только не говори, что ты до сих пор спишь?

После окончания средней школы мы с Остином ещё какое-то время дурачились. «Друзья по перепихону» — как он это называл, и, наконец, около полугода назад мы официально «оформили» наши отношения.

Хотя иногда мне всё ещё кажется, что мы скорее друзья с привилегиями, чем парень и девушка.

Я сухо усмехаюсь, протирая слезящиеся глаза и зажимая телефон между ухом и плечом.

— Ага, спала.

— Сейчас почти два часа дня.

Что? Его слова поражают меня, как набирающий скорость автобус, и я недоверчиво смотрю на часы над своим столом. Как я могла проспать так долго? Почему мама меня не разбудила? Я никогда не сплю допоздна. Всегда встаю до восхода солнца, чтобы совершить утреннюю пробежку. И вот тогда меня осеняет.

Прошлая ночь.

Меня охватывает паника, а взгляд мечется по комнате. Затем моё внимание сосредотачивается на окне. Прошлой ночью здесь кто-то был. Или мне это снова приснилось? Боже, я в полном замешательстве, и в довершение всего моя голова, кажется, вот-вот взорвётся.

Голос Остина возвращает меня к реальности, напоминая, что он всё ещё на линии.

— Э-э, извини, вчера мне было немного нехорошо, поэтому я хотела отоспаться. Перезвоню тебе позже, хорошо? — не дожидаясь ответа, я поспешно вешаю трубку.

Встав с кровати, медленно подхожу к окну и открываю жалюзи. И тут я вижу это. Белая маргаритка лежит на оконной раме, едва заметная. Я открываю окно и хватаю её, пока она не упала. Вертя стебель между пальцами, я подношу маргаритку к носу и вдыхаю.

Векс.

Это то, что он обычно делал. Оставлял мне цветы на подоконнике, которые я находила каждое утро, просыпаясь. Сама того не осознавая, я расплываюсь в улыбке, когда воспоминания переполняют мой разум.

Стоп. Он был здесь?

Я бросаю цветок на кровать и бегу в ванную, быстро чищу зубы и причёсываюсь. Натягиваю джинсовые шорты и белую майку, а также пару белых кроссовок, и выбегаю к входной двери. Мамы нигде не видно. Должно быть, она ещё на работе.

Выхожу на улицу и направляюсь к детской площадке. Если он действительно здесь, то это то место, где он должен быть. Я открываю обшарпанную калитку и прохожу на площадку. Ищу глазами какой-нибудь признак того, что он может быть здесь. Но вокруг тихо. Никого нет. Соседские дети больше не приходят сюда играть.

Камешки хрустят у меня под ногами, когда я подхожу к качелям и сажусь на одну из них. Я хочу податься вперёд и покачаться, но боюсь, что вся эта конструкция может оборваться и рухнуть вниз из-за того, насколько заржавели шесты.

Прежде чем успеваю себя остановить, слова срываются с языка едва слышным шёпотом:

— Векс?

Глупая. Он не смог бы услышать меня, даже если бы был рядом.

— Векс? — говорю я чуть громче, оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, не выйдет ли он.

Но ничего не происходит.

Кажется, я наконец доказала, что я действительно ебанутая. Выдохнув, закрываю глаза, наслаждаясь тишиной и теплом солнца на лице.

Среди бесконечного писка аппаратов и горестных рыданий родных я едва слышу собственные мысли. Я всегда предпочитал приходить в дома людей, а не в больницы. Так спокойнее. Больше приватности.

Но если быть до ужаса честным, худшие места, куда мне доводилось попадать, — это аварии и самоубийства. От них у меня сводит желудок. Забавно, будучи ангелом смерти и всё такое, это не должно меня беспокоить — но беспокоит.

Прислонившись к прохладной шершавой стене рядом с больничной койкой, я всматриваюсь в открывшуюся передо мной картину. Старик лежит на кровати, его хрупкое тело борется с раком мозга, и в резком свете флуоресцентных ламп он кажется почти прозрачным.

Семья старика окружает его, их присутствие — смесь утешения и душевной боли. Жена дрожащими руками крепко сжимает его хрупкие пальцы, голос дрожит, когда она шепчет слова поддержки рассказывая ему о том, как он наконец может исцелиться и освободиться от своей боли, и что ему больше не нужно беспокоиться о них.

Звуки её нежных заверений смешиваются со слабым шелестом бумажных салфеток и сдавленными рыданиями детей.

В углу комнаты на стульях сидят внуки, на их лицах отражаются замешательство и печаль. Маленькая девочка, не осознавая всей серьёзности момента, играет с плюшевой игрушкой, её смех слабо отражается от стерильных стен.

Бедняжка понятия не имеет, что происходит и почему все плачут. Она никогда не сможет сохранить воспоминания о своём прадедушке. Единственное, что останется о нём на память, — это фотографии и рассказы.