Я не отпускаю его руку всю дорогу. Сирена воет, городские огни мелькают за тонированным стеклом, а я глажу его ладонь большим пальцем, беззвучно шепча слова поддержки, которые рождаются сами собой, помимо моей воли. Я молюсь о его жизни и плачу о нашей любви, понимая, что даже ненависть не в силах убить во мне желание, чтобы человек, с которым я была полжизни, просто остался жив.

Когда остаюсь одна в приемном, наконец чувствую, как же я устала. Голова раскалывается от боли.

Падаю без сил на металлическую скамью. Кондиционер холодит во всю мощь, и я – всё еще в домашнем легком костюме – обнимаю себя, чтобы согреться.

Звоню дочерям, говорю, чтобы не ждали и ложились спать. А потом звоню свекрови. Они должны знать, что происходит с их ребенком, хотя уверена, что Олег был бы против. Бережет их.

Вскрик, плач, причитания.

Людмила Ивановна рыдает. Трубку берет свекор. Сообщаю ему, в какой мы больнице. Отключаюсь.

Откидываюсь назад, закрываю глаза, вжимая пальцы в переносицу, чтобы хоть как-то усмирить головную боль.

Через полчаса в помещение влетает моя свекровь. Бледная, испуганная, руки дрожат, губы дрожат. Алексей Петрович пропускает её вперед, затем заходит сам.

- Как он? – мать Олега бросается ко мне. – Как мой сыночек? Где врачи?

Поднимаюсь на ноги. Свекор подходит, обнимает меня за плечи.

- Наташ, что говорят? – спрашивает сдержанно.

Пожимаю плечами:

- Ничего не знаю.

- Это всё ты-ы-ы! – пискляво цедит вдруг Людмила Ивановна, тыча в меня указательным пальцем. – Ты его довела! Ему же нервничать нельзя, а ты! Ты!

Цепенею от её слов.

- Люда! – осекает её супруг.

- Что Люда! Хватит меня всё время затыкать! Это она его довела! Она! Мальчик у неё под каблуком всю жизнь...

- Закрой рот, ненормальная! Что ты несешь?

- Людмила Иванова, – шепчу ошарашенно. Не могу поверить ушам.

Да, свекровь в первые годы брака не особо меня жаловала, считая, что я слишком высокомерная для её сына, не подхожу ему. Имя мое не произносила, а будто выплевывала. Не раз, пока мы жили у них, бросала мне в лицо упрёки, что Олег меня балует, завтраки в постель несет, пашет, чтобы на мои «хотелки» заработать. Поначалу и я, и муж пытались её переубедить, а потом смирились. Ведь всё, что она говорила – лишь её правда. То, что ей хотелось видеть. Никаких моих «хотелок» не существовало.

Переехали, чтобы не усугублять конфликт.

А с рождением внучек всё само собой сгладилось. И я была уверена, что между нами не осталось никаких претензий.

Видимо, ошибалась.

И только я хочу возразить ей, как дверь приемного снова открывается, и с криком:

- Где он? Где мой Олег? – влетает Марина.

- Тише! – ругается на нас охранник. – Выходите! Это больница, а не проходной двор!

- Ты что приперлась?! – рычит свекор зло. – Я сказал, в машине сиди!

- Я не могу в машине! Я не могу в машине!

Сначала смотрю на неё – выглядит сумасшедшей. Бледная, глаза на выкате, лицо искажено ужасом, на щеках размазанные следы туши.

И только потом до меня доходит смысл слов Алексея Петровича.

- Она приехала с вами? – спрашиваю растерянно.

Он кивает, презрительно поджав губы.

- С нами! – фыркает свекровь. – Конечно, с нами! Она имеет полное право быть здесь.

Закинув руку назад, наощупь хватает Марину за ткань блузки и тянет на себя. Обнимает. Ведет ладонью вверх и вниз по её плечу.

- Не поняла. – ухмыляюсь. – Вы в своем уме, Людмила Ивановна? Эта дрянь мою семью разрушила! Какое к черту право?

- Ничего она не рушила! И права у неё точно такие же, как у тебя. В конце концов, она мать его ребенка! Сына ему родила! – смотрит победно. Перевожу глаза на Ситову. Та тоже нагло улыбается, кивает свекрови в такт. – Наследника! А не то, что ты – девчонок.

Глава 14

А куда еще мне было идти после того, как Паша меня выставил за дверь? Швырнул мне в ноги зеленый мешок из супермаркета, в котором вещи мои, как мусор, валялись. Так и представляю, с каким остервенением он их туда кидал, пока я, забыв обо всём, пыталась найти сына.

Урод! Ненавижу!

«Убирайся к своему любовнику, шлюха! Сына моего больше не увидишь!» – его хриплый, пропитый рык еще долго стоял в ушах, отзываясь тупой болью в висках.

Любовник... Мерзкое слово. Неправильное.

Оно не про нас.

И Олег не любовник. Олег – моя любовь. Единственный. Он был мне предназначен судьбой и стал бы мужем, не появись на моем пути эта его, пф-ф-ф.

Наташа!

Наташа, Наташа, Наташа!

Это проклятое имя с первого дня било по натянутым нервам, заставляя содрогаться каждый раз, когда оно срывалось с губ Олега. А срывалось оно часто. Слишком часто. А я с двенадцати лет мечтала о том, чтобы он произносил моё имя.

Сын соседей, старше меня на семь лет.

В тот хмурый февральский день он возвращался из института. А я стояла у подъезда и окоченевшими пальцами рылась в рюкзаке – не могла найти ключ от нового домофона.