– Так это типа все? С первого сентября свалишь? – интересуется брат, когда мы размыкаем объятья, и кивает на гудящий ноутбук.

– Может, даже раньше. Мне же еще в общаге надо будет устроиться. Ну и прибарахлиться. Город – это не наша деревня, там выглядеть надо на уровне.

– Деньги-то у тебя есть?

– А если нет? Подкинешь? – смеясь, луплю Генку в живот. Пресс у этого гада стальной. Брательник с лица спадает. – Да шучу я! – хмыкаю. – Собрала, конечно, на первое время. Целый год же к этому готовилась, что ты…

И ведь не вру. Я действительно скопила приличный запас. Но все же я надеюсь, что он останется нетронутым. И к универу меня приоденет любовник. Без заначки жить как-то стремно.

– Ну, если что – звони-пиши.

– Да я пока никуда не собираюсь! – снова хохочу я, потому что у меня просто великолепное настроение! Генка вновь закатывает глаза и возвращается к своему боевику. А я принимаюсь собираться в больницу. Складываю в рюкзак новую ночнушку, трусы, халат, нахожу сменную обувь – старые кроксы, которые потеряли былую белизну ещё при царе Горохе. Неуверенная, что больничную еду можно есть, наливаю в банку остатки вчерашнего супа и тянусь на остановку. А потом целый час трясусь в душном насквозь пропитанном бензином автобусе. К обеду, ясное дело, не поспеваю. Но ближе к трем захожу в палату матери. Выглядит она не намного лучше, чем накануне. Сердце болезненно сжимается… И ведь понимаю, что это уже не моя мать, что алкашка изменила ее личность необратимо, но сердце болит даже за эту чужую, по сути, опустившуюся женщину.

– Ну как ты?

– Плохо, Зоечка. Но врач говорит, могло бы быть гораздо хуже, если бы не вы… – из глаз матери льются пьяные слезы. Дальнейший сценарий мне знаком наизусть, поэтому я просто киваю, когда она опять начинает божиться, что больше никогда… Что вот теперь-то она точно завяжет! В безнадёжной ситуации с матерью есть лишь один положительный момент – она давно перестала отрицать свою проблему. Жаль, что ей не хватает воли, чтобы с ней справиться. И не хватит. Тут я не питаю иллюзий.

Чувствую на спине любопытные взгляды теток с соседних коек. Невольно веду плечом, будто сбрасывая их с себя…

– Ну, а ты как, доченька? Как младшие?

– Сегодня документы в вуз подавала, – знаю, дурость! Но так хочется похвастаться, и этим сучкам, что на нас пялятся с такой брезгливостью, утереть нос.

– Ох, а когда узнаешь, поступила ли?

– Да я же на целевой. Поступила, считай.

Мама что-то еще говорит. Радуется, плачет, естественно. Порой я даже завидую, что для нее это, как, блин, с горы катиться. Я же и вспомнить не могу, когда в последний раз лила слезы. Есть ощущение, что те зацементировались внутри меня, и теперь только скребут изнутри, не в силах выплеснуться наружу.

– Вот ты молодец у меня, девочка… Учиться будешь. Умной станешь, – продолжает бубнить мама, вытирая лицо краешком больничной простыни. – А там и братьям-сестрам поможешь.

– Я уже умная, – хмыкаю, прикрываясь шуткой, как бронёй, а внутри такая злость взвивается! Вот какого хрена она на меня опять перекладывает ответственность?! Это же ее дети!

– Зоенька… А Арман Вахтангович… – мама мнётся, сглатывает, и я уже понимаю, к чему она клонит. – Это ведь он помог?

– Ну, помог, – киваю, стараясь не показывать, как у меня внутри всё сжимается. – На него тетя Ануш с Седкой насели – ну и...

– Ага. Ты береги его, доченька… Такие мужчины – они… – глаза у матери делаются почти трезвыми, даже голос меняется. – Они на дороге не валяются. И не смотри так. Я всё понимаю. Всё вижу.

– Хватит, мам, – прошу я чуть резче, чем надо. – Лечись. Думай о себе. А не о мужиках!

– Да я же не об этом совсем! Скажешь тоже. Просто… Ты у меня хорошая. Правда. Я – никудышная мать, Зоенька. Но ты... Ты не повторяй мою судьбу. Поняла?

И вот тут в горле встаёт ком. Такой плотный, что мне приходится отвернуться. Чтобы не поддаться. Не сорваться. Не сказать, что она не оставила мне, мать его, выбора не беречь! Чтобы не повторить, ага… Чтобы вырваться из этого замкнутого круга!

– Пойду я. Младших еще ужином кормить, кур закрыть. У тебя всё нормально? Всего хватает?

– Хватает, – кивает она и внезапно тихо добавляет: – Спасибо, что пришла.

Когда выхожу, солнце уже садится. Оранжевый свет режет глаза. И, может, именно от этого они предательски щиплют.

Еще час тряски до дома да приготовленный наспех ужин выматывают так, что я валюсь в кровать, когда и восьми нет. Среди ночи просыпаюсь, как от толчка. Прислушиваюсь к себе. Внутри зудит смутное беспокойство. Ворочаюсь с бока на бок, а потом понимаю, что таки забыла закрыть курятник! А у нас ласка промышляет. В прошлом году Сидоровым всю птицу передушила.