Решительно сворачиваю налево, а минут через пять, наконец, замечаю нужную мне могилу. Она не примечательна ничем, кроме более-менее ухоженного участка. Тут же в ряд на вытянутом клочке земли лежат прадеды и прабабки, дядька, тетка, отец... Не знаю, почему меня сюда потянуло. Смотрю на старую табличку, выцветшие буквы. В глазах щиплет – то ли от солнца, то ли от так и не выплаканных слёз. Присаживаюсь на край бетонного бортика, поджимаю колени. Земля под ногами тёплая, с запахом пыли, железа и прелой прошлогодней листвы, которую я по весне сгребла в кучу.

Молчу. Я просто не знаю, о чем с ним говорить. С ними со всеми – не знаю… Я никого из них толком не знала. Но почему-то в самые тяжелые моменты жизни меня сюда будто магнитом тянет.

Слушаю, как ветер колышет кроны. Как где-то вдали гудит трактор. Отсчитываю про себя минуты до начала рабочего дня в больнице, а ровно в восемь звоню. Голос немного дрожит, когда я называю имя пациентки. Тетенька на том конце связи берет паузу. Слышу, как щелкает клавиатура…

– Григорова, говорите?

– Да. Лариса Николаевна.

– Очухалась. Выходим и сразу в наркологию оформим.

Не спрашиваю – зачем. Алкоголика вывести из запоя – это целая наука.

– То есть обошлось? – уточняю я. – Со зрением все в порядке?

– Вовремя вы обратились! Из Грушовки двоих сразу в морг увезли, – сообщает постовая. У меня холодок по коже… Успели. Надо же. Наверное, теперь по ментовкам мать затаскают. Но это уже не мои проблемы.

– Спасибо большое.

– Да вы не мне спасибо говорите, а Гаспаряну.

– Арману Вахтанговичу?!

– Ну, а кому? Думаете, стали бы с ней просто так возиться? У нас таких клиентов каждый день по пять штук.

– М-м-м… – тяну я, облизав пересохшие от жары губы. – Тогда, конечно, спасибо ему. И вам тоже.

Отвожу трубку от уха и долго смотрю на экран. Как будто он вот-вот что-то мне подскажет. Но тот просто гаснет…

Нет, я, конечно, всё понимаю. В поступке Армана Вахтанговича нет никакого второго дна. Он просто чувствует за собой вину и заглаживает ее как может. А я не в том положении, чтобы отказаться от такого рода подачек. Потому что никто другой кроме него для нашей семьи не пошевелит даже пальцем. Если на то пошло, именно на его совестливость я и ставлю. Другое дело, что предугадать сложившуюся ситуацию мне было не по силам.

Закрываю глаза и стараюсь замедлить дыхание. Нужно прийти в себя. А потом уже думать, что делать дальше. Долго сижу, пока жара не сгоняет с насиженного места. Встаю и, не оглядываясь, иду назад той же тропой, что пришла. Вперед гонит желание поскорее отплатить за добро добром. Сделать для Армана Вахтанговича хоть что-то хорошее. У меня даже есть несколько идей на этот счет. Раз тетя Ануш не в форме.

Иду сразу к ним. На этот раз застаю и Седку, и своих младших в кухне. Те завтракают дружной толпой. Галдёж стоит такой, что мама дорогая! Надеюсь, он не мешает тете Ануш.

– Привет, – устало вздыхает Седа.

– Привет. Ты, что ли, совсем не спала?

– Да нет, что ты. Под утро проснулась. Маму рвало… Ну и… – Седка пожимает плечами.

– Чем собираешься заниматься?

– Уборкой. А потом, если силы останутся, подам все-таки документы. Что тянуть, правда?

– Сейчас подавай! – командую я. – А вы, – перевожу взгляд на младших, – поможете Седе прибраться.

К удивлению, никто не спорит. Даже Свят.

– Все вместе мы за пару часов управимся.

– Да я бы и сама… – бормочет подруга, но я-то вижу, что ее плечи обваливаются от облегчения. Не от того, что мы избавим ее от части работы, вовсе нет. Наверное, от того, что она не останется с мучающейся матерью один на один.

– Не пойму я, почему Арман Вахтангович не наймет сиделку!

– Все ведь не так плохо! Обычно мама справляется. Вот если и эта химия не подействует, тогда да, придётся что-то решать, – Седа говорит это быстро, сжато, будто боится, что её слова могут стать пророческими.

– Чур, я убираю в кухне.

Сзади слышу, как Свят и Лёнька спорят, кто будет пылесосить, а кто мыть пол. Седа в это время приносит свежий компот. Судя по запаху, из малины и мяты. Так она без слов благодарит нашу ораву за помощь. Я знаю, что бы там у нас с Арманом Вахтанговичем ни происходило, Седка для меня останется родной. Не подругой даже – кем-то гораздо более близким.

– Все будет хорошо, слышишь? – шепчу я, крепко-крепко ее обнимая.

Когда кухня блестит чистотой, а мелкие разбредаются кто куда, каждый занятый своим делом, я захожу в комнату к тёте Ануш. Она спит, но неглубоко. Щёки впали, кожа будто бы истончилась, волосы слиплись от пота. На прикроватной тумбе стоит графин с водой, лежат какие-то лекарства. Я тихо присаживаюсь рядом, беру её ладонь в свою. Она оказывается неожиданно теплой.

– Всё будет хорошо, – шепчу и ей, не уверенная, правда, что она слышит. – Мы справимся.

– Думаю, твоя мать нуждается в поддержке не меньше, – раздается за спиной злой голос Гаспаряна. Поспешно встаю, будто и впрямь сделала что-то плохое.

– От своей матери я не получила и сотой доли той любви, что мне давала тетя Ануш.