Вскакиваю с кровати так резко, что одеяло спадает на пол. Ноги с глухим шлепком касаются пола, и я, матерясь себе под нос, выскакиваю на улицу, готовая к кровавому экшену. Но там на удивление тихо, только стрекот кузнечиков, да редкое уханье совы доносится откуда-то с окраины.

Сбегаю по ступенькам босиком, едва не навернувшись. Калитка предательски скрипит, и я злюсь – наверное, проще сказать, что в этом доме не требует починки! Но сейчас не до этого.

У курятника темень – хоть глаз выколи. Подхожу, хлопаю ладонью по двери, слышу испуганное шебаршение внутри – живы, слава богу. Проворачиваю щеколду, подпираю дверь обломком кирпича, радуясь, что все обошлось, и вдруг слышу странные глухие звуки, доносящиеся с соседнего участка. Один, второй, третий... Подхожу ближе, и к этим звукам примешивается то ли свист сорванного дыхания… то ли из последних сил сдерживаемые рыдания.

Сердце оступается. Я приподнимаюсь на цыпочки, всматриваясь в темноту. Задний двор Гаспарянов как на ладони, хоть и в полутьме. Свет давно уже не горит. Даже обычно подсвечивающиеся дорожки темные.

Пробираюсь ближе, пригибаясь, словно воришка. И вижу его. Арман Вахтангович в одних низко сидящих трениках, потный, разгоряченный и злой молотит кулаками по подвешенной на старой липе боксерской груше. Рядом на табурете валяется наполовину опорожнённая бутылка коньяка. И ни стакана тебе, ни закуски…

– Сука-сука-сука, – сипит он и смачно бьет с правой. Груша взвизгивает на цепи и раскачивается обратно. Арман Вахтангович перехватывает её и, отдышавшись, бьёт снова, но уже левой. Плечи его ходуном ходят. Спина мокрая от пота. На костяшках кровь – он даже не удосужился надеть перчатки!

– Ты, сука, не сдашься, слышишь… Встряхнись! – выдыхает он, и я не сразу понимаю, к кому обращены слова. То ли к груше, то ли к себе. То ли к тёте Ануш.

Я его никогда таким не видела. И этот приступ ломающего отчаяния бьет меня кулаком под дых. Нужно уйти! Это слишком интимный момент. Слишком личный… Но когда я уже решаюсь отступить в тень, Арман Вахтангович обхватывает руками грушу и со всей дури бьёт лбом по мешку – глухо, с грохотом, так, что я вздрагиваю, и, задыхаясь, опускается на колени. И тогда я делаю ровно противоположное – подбегаю к нему. Ну, не могу я оставить его вот так – одного, в траве, ставшей свидетельницей его бессилия. Он ведь даже не плачет. Просто сидит, запрокинув голову, и дышит, как выброшенный на берег карась.

Решительно распрямляю плечи и подхожу ближе. Арман Вахтангович замечает меня не сразу, хоть я совсем не таюсь. Вскидывает голову, лишь когда я опускаюсь рядом и тихонько зову его: «Эй!». Лицо его мокрое – то ли от обильного пота, то ли от скупых мужских слёз. Влажные от испарины волосы собрались в крупные кольца, щеки налились кровью.

– Ты чё тут делаешь? – сипит он, впиваясь в меня колючим, абсолютно бешеным взглядом.