– Да, пап, иначе ребят заберет опека! – вторит ей Седа, шмыгая носом и снова бросаясь в мои объятья.

У меня на этот счет большие сомнения. В конце концов, Зоя уже год как совершеннолетняя и может претендовать на…

– Пап! – снова всхлипывает Седка, встряхивая меня за рубашку, явно разочаровавшись, что я так туго соображаю.

Кошусь на Зою. У той в глазах никакой паники, никакого страха. Лишь жёсткость и ледяная решимость. А ей всего девятнадцать! Она всего на год старше Седы, но ее глаза сейчас – глаза столетней старухи, прошедшей через войну и голод. Контраст между моей дочерью и ее непутевой подружкой бьёт по мозгам, оставляя после себя иррациональное чувство вины.

– Конечно, – киваю я, сглатывая тугой комок, подкативший к горлу.

– Спасибо, – шепчет в ответ Зоя. – Я тогда поеду с матерью. Вдруг что…

Все случается так быстро, что я не успеваю ответить. С сомнением кошусь в сторону поднявшей дорожную пыль неотложки. Перевожу взгляд на притихших детей, над которыми Ануш взяла шефство. Что-то там говорит им, зазывает, обещает, что все непременно наладится. Смотрю на нее и не перестаю восхищаться тем, какая женщина мне досталась. Заботливая, радушная, добрая… Мне с ней действительно повезло.

– Идите в дом, – говорю я, подталкивая Седку к матери. – Я здесь все закрою и тоже приду.

Соседский двор быстро пустеет. Я растерянно осматриваюсь. Взгляд непроизвольно цепляется за стол в полуразрушенной беседке, на котором до сих пор стоит бутылка с мутной жидкостью, кружки, грязные тарелки с кусками заветренной колбасы и размазанной по столешнице кабачковой икрой. Подавив приступ брезгливости, прохожу дальше. Захожу в дом, останавливаясь в нерешительности на пороге. В нос сразу бьет густой запах бедности – затхлых тряпок, плесени и застарелого перегара. Внутри меня становится как-то неуютно и липко. Не покидает ощущение, будто я попал в параллельный мир. Ну, не могут так жить нормальные люди... Не могут!

На плите в кухне стоит чистенькая кастрюля с супом. Видимо, Зоя готовила для братьев и сестры ужин, перед тем как заявиться к нам. Заглядываю под крышку – аромат приятный. Супец явно съедобный. Представляю, как Зойка стоит у плиты, отмантулив смену в коровнике, и внутри невольно что-то начинает ворочаться. Недовольство собой? Да. Наверное. Я не могу себе объяснить, почему так жесток к этой девочке.

Продвигаюсь дальше по комнатам. Дети явно пытались навести тут хоть какой-то порядок. Создать уют… Их вещи сложены аккуратными стопками, кровати застелены, на одной из них лежит потрёпанная игрушка… Но выглядит это жалко.

Не планируя задерживаться в доме ни секундой дольше необходимого, возвращаюсь во двор. Взгляд притягивают колышущиеся на ветру простыни. Перед глазами, будто диафильмы, проносятся картинки из недавнего прошлого. Зачем я подошел к забору – сейчас и не вспомню. Может, хотел подслушать, о чем девочки говорят, убедиться, что Зойка не учит мою единственную дочь ничему плохому. Та ведь еще такой ребенок, а эта… Ладно. Не буду навешивать ярлыки – у девчонки сложная ситуация. Пусть живет как хочет, только мою дочь в это не впутывает.

В общем, пришел, да. А завидев Зойку, развешивающую белье, завис. Хрупкая фигурка за простыней двигалась плавно, притягивая взгляд, заставляя сердце биться чуть быстрее, а дыхание – сбиваться. Это напоминало театр теней… Помню, как мелькнула в тот момент мысль – совершенно неуместная, дикая, что ничто ведь мне не мешает согласиться с ее условиями. Я мог бы прямо в ту секунду подать ей знак. Увести ее за собой… А хоть бы и к лодочному сараю. У девки-то ноль притязаний. Она бы мне и тупо в кустах дала. Я завис на этой мысли, как громом поражённый, и если бы не поднявшийся хаос, чем черт не шутит, может, и поддался бы искушению. Это точно было какое-то помутнение рассудка – не иначе. Я был так близок к тому, чтобы наломать дров, что от одной только мысли об этом спина покрывается ледяною испариной…

Сжимаю кулаки, стискивая зубы так, что в челюсти щелкает. Седкина подружка действует на меня так, как ни одна женщина прежде. Злит, раздражает, бесит своей наглостью и самоуверенностью. Провоцирует, откровенно предлагая себя. Отталкивает развязным поведением – стыдным, непозволительным для любой хоть сколь-нибудь уважающей себя женщины! И в то же время привлекает магнитом. Пробуждает что-то темное внутри, то, что, наверное, живет в каждом… Желание подчинить и сломать. Стереть с губ эту ее ехидную улыбочку. Заняв ее рот, язык, губы… другим.

Одним словом – беда, а не девка. Только после увиденного разве можно ее в чем-то винить?

С этими мыслями возвращаюсь на собственный участок. Ануш хлопочет в кухне. В доме тишина.

– А где все?

– Спят. Бедные дети… намаялись, – качает головой жена.

– Еще бы. Такое пережить! Я и сам бы уже прилег.