Меня охватывает волнение – тошнотворное и сладкое. «Неужели он захочет… повторить?» – так и бьется в мозгу. Я думала, сначала нас ждет долгая прелюдия в виде посыпания головы пеплом. Что бы там я ему не рассказывала, он не дурак – и прекрасно понимает, что неспроста я его заманивала…

В горле пересыхает. Я облизываю губы от жажды, но Гаспарян считывает это как очередную попытку его соблазнить и презрительно поджимает губы. Черт! С моей стороны это серьезный просчет. Рявкаю про себя: «Ну-ка соберись, наконец, дура!».

– Можно воды? Очень жарко.

Господи, ну что ты блеешь, а?! Еще заплачь! Ты же крутая, Зойка! Что за дурацкий настрой для такого серьезного разговора?!

Глядя на меня, как на кучу навоза, Арман Вахтангович указывает подбородком в сторону столика, на котором стоит графин. Я вымученно улыбаюсь, подхожу к столу, но вместо того, чтобы налить воды из графина, наклоняюсь к мини-бару, дергаю дверцу и без спроса беру бутылку охлажденной минералки.

И опять я его расшатываю… Собранный и деловой, всё взвесивший на трезвую голову, он меня сожрет и костей не выплюнет. К тому же я уже слишком далеко зашла, чтобы прикидываться паинькой. Одно дело, что я оказалась девочкой – этому у него есть подтверждение. И совсем другое – разыгрывать из себя недотрогу. Уж на это он никогда не купится!

– Говори!

– Что говорить? – скручиваю с шипением крышку.

– Чего ты хочешь, Зоя? Извиняться не буду… Сама знаешь, что моей вины в случившемся минимум… Знал бы, что ты… – матерится сквозь зубы. – Так вот знал бы – никогда бы того не случилось.

– Ну, что уж о том гадать? Случилось и случилось. А по поводу моих желаний, я не скажу тебе ничего нового.

– Эй… ты… шшшш, – он, наверное, хотел сказать «шлюха», но понимая, насколько нелепо это прозвучит в свете открывшейся ему истины, просто шипит змеей в ответ на мой ироничный взгляд. – Кончай мне тыкать! И на вопрос ответь. Пока я тебя взашей не вытолкал.

Так. Значит, все-таки без посыпания голов пеплом нам не обойтись…

– Хорошо. Если ты ставишь вопрос так… То я хочу стать твоей женщиной.

– Это исключено, – оскаливается Гаспарян. – Давай что-то более реалистичное. Я… наверное, отчасти все-таки виноват… Ты, кажется, мечтала об универе?

Я сглатываю и, контролируя, наверное, каждую мышцу в теле, киваю. Киваю так медленно, чтобы он никогда не узнал, не прочел по моему лицу, как же это для меня важно. Чтобы не высмеял…

– Да. Как раз начинается вступительная кампания.

– Твоих баллов хотя бы на платный хватит?

Вот мудак! Седка наверняка все уши прожужжала родителям о моих успехах. То, что ее отцу оказалось настолько на них плевать, неожиданно больно ранит. На боль я всегда реагирую вспышкой злости. Так происходит и в этот раз. С большим трудом себя обуздываю, чтобы не наделать глупостей.

– Седе хватит?

– При чем здесь моя дочь?

– У меня всего на два балла меньше. Задания по русскому в этом году легче.

– Ты что, собралась в медицинский? – опешив, интересуется Гаспарян и тут же заходится смехом.

Вообще-то мне такое и в голову не приходило. В медицинском безумный конкурс, я не настолько амбициозна… Но тут дело принципа уже, если честно!

– А что не так? Будем с Седой соседками по квартире. – Закусываю вожжи.

– Только через мой труп моя дочь будет жить с такой... – и опять осекается, надо же. От скольких нелестных эпитетов, оказывается, избавляет отданная мужику невинность. – Седа будет ездить домой.

– Каждый день?! Да на дорогу ей придется тратить не меньше двух часов! – от изумления из меня прет простодушная импровизация. Благо я вовремя себя на этом ловлю и замолкаю. Теперь уже он смотрит на меня как на полную дуру. Ну, ладно. Согласна. Когда у тебя своя машина под боком, это действительно не проблема.

– Это тебя не должно заботить. И, кстати, ты в курсе, сколько стоит год обучения в медицинском?

– Сколько? – вздергиваю я подбородок.

– Столько, сколько ты не стоишь.

Слова хлещут, как шнур от кипятильника по голой заднице. Боль примерно сопоставимая… Уж в этом я спец.

– Ну вот, не прошло и пяти минут, а ты мне уже и ценник присобачил, надо же, – каркаю, на остатках мощностей поддерживая внутри себя нужный уровень злости. И не дышу буквально, не позволяю себе дрогнуть. Потому что если в моем основании добавится хоть одна трещина – все к чертям посыплется.

– Найди что-то подешевле. – Поджимает губы и, демонстративно отвернувшись, отходит к окну, дергает на себя створку, бубня под нос. – Людей она, блядь, собралась лечить…

Арман Вахтангович говорит очень тихо. Очень. Но у меня с детства натренированный слух – такие себе издержки выживания в экстремальных условиях.