Глаза у него даже в полумраке льдисто-колючие. Будто он меня на дух не переваривает, но все же зачем-то помогает.

Даже вот… в аптеку сходил. Почему-то.

И так глупо, что меня это смущает. Может он вовсе не из-за меня здесь остановился? Может ему еще что-то нужно было. Например эти… контрацептивы.

Его ведь барышня дома ждет. А он тут на меня время тратит. Даже неудобно как-то.

И почему-то дико бесит…

— Мы м-можем ехать? — нарушаю я затянувшееся молчание.

Алексей Михалыч наконец отводит свой тяжелый взгляд. Слегка отстраняется, прочищает горло, и достает из пакетика на моих коленях влажные салфетки:

— Сейчас поедем, — сухо отвечает он, протирая руки. — Обработаю твои раны и в путь.

Я на секунду дар речи теряю.

Значит он все же из-за меня сюда заехал?

Чего это он? Я и правда так плохо выгляжу?

— Не стоило тратить время, — пытаюсь протестовать. — Не думаю, что там что-то серьезное. Я бы разобралась после…

— Ничего серьезного, это если вовремя обеззаразить. А если попадет грязь… — он довольно жестко держит мой подбородок, не позволяя мне увернуться, и достает из пакетика маркер-зеленку, явно собираясь разукрасить ею мое лицо.

У меня глаза на лоб…

Дергаюсь, чтобы вырваться, но он перехватывает меня за затылок и подвигает еще ближе к себе:

— Я все сказал, Марьяна, — отрезает он, — никуда не поедем, пока не обработаю.

— Да я же буду похожа на Франкенштейна! — протестую я. — Как мне прикажете жить с зеленым лицом?

— О своем внешнем виде стоило беспокоиться до того, как решила в кусты с головой нырять. Теперь уже поздно, — отрезает он, дергая меня за затылок к себе. — А теперь просто посиди смирно три секунды. И поедем.

Понимаю, что даже если он хочет разукрасить мое лицо от уха до уха — я не посмею отказаться, ведь на кону моя Софка бесценная.

Значит придется просто терпеть.

Закрываю глаза, и поджимаю губы, пытаясь не развыться от унижения.

Это все мелочи по сравнению с тем, что я уже пережила. Просто еще одна досадная неприятность. Пустяк.

Подумаешь зеленое лицо будет. И придется объясняться на парах, с комендантшей в общаге, а еще краснеть как Шрек в доме малютки завтра. Точно решат, что я неблагополучная какая-то.

Надо будет видимо с отбеливаетелем лицо умывать, чтобы вопросов лишних не возникало.

Но разве эта ерунда лезет хоть в какое-то сравнение с тем, что я собираюсь выйти замуж за сурового мужчину, который меня и за человека похоже не принимает?

Разве такая мелочь сравнится с тем, что парень, которому я доверяла — сбежал как трус последний?

Разве это хотя бы рядом стоит с тем, что я потеряла близких и теперь любые издевательства готова снести, лишь бы последнюю свою кровиночку сохранить?

— Глупость какая, — вдруг фыркает Алексей Михалыч, прерывая поток моих удручающих мыслей.

Я только сейчас осознаю, что он уже как пару минут закончил рисовать на моем лице обжигающие узоры. Но судя по его запаху, что обволакивает меня с ног до головы — почему-то до сих пор не отходит.

— Такую красоту разве можно каким-то фломастером испортить? — хрипит он тихо, будто мысли свои вслух озвучивает. — Так что не вой.

От неожиданности я даже глаза открываю:

— Чего? — вылавливаю растерянно.

— Говорю, из нас двоих Франкенштейн здесь — я, — он слегка опускает голову, демонстрируя шрам у себя в волосах аккурат над виском.

А я всегда думала, что это у него специально так выбрито. Вроде модно.

— Так вас ранили? — выдыхаю в ужасе и едва заметно касаюсь кончиками пальцев коротких волос рядом с грубым рубцом.

— Мгм, — безразлично отвечает он, будто это пустяк какой-то. — И самая большая проблема была в том, что в полевых условиях эту дыру в голове даже обработать нечем оказалось, не то что уж зашить. А там последствия знаешь какие могли быть?

Алексей Михалыч снова поднимает на меня взгляд, и успевает заметить руку, которой я только что трогала его голову.

Хмурится.

А я резко сжимаю пальцы в кулак и прячу за спину:

— Я п-протерла… с-салфеткой, — оправдываюсь я, решив, что он злится из-за того, что я его грязными руками лапаю.

— Этому уже ничего не будет, — отмахивается будто. — А вот тебе лучше пару дней зеленой походить, чем потом заражение какое лечить.

Он достает из пакетика упаковку мелкого пластыря, и принимается заклеивать целых три царапины на моем лице.

Мне неловко. Так сильно неловко, что я не знаю, куда себя деть.

Ерзаю. Глаза прячу.

Особенно когда он принимается заклеивать мой подбородок, и видимо для удобства кладет пальцы на мою шею.

Я мурашками покрываюсь. Благо в машине достаточно темно, чтобы он это заметил. Однако затянувшееся молчание куда сложнее игнорировать.