— Я говорю это самым милым, самым любящим образом из всех возможных. Здесь пахнет дохлой крысой.

Я фыркаю.

— И это все? — Я натягиваю на себя одеяло, готовясь снова задремать — какая разница, что сейчас два часа дня, — но мама вырывает его у меня из рук.

— Вставай, прими душ и оденься. В чистую одежду, — уточняет она, указывая на меня пальцем, как будто уже знает, что я надену любую одежду, которую найду на полу.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким безнадежным. У меня сейчас нет сил даже на существование, не говоря уже о том, чтобы быть полноценным членом общества.

Черт, я никогда не забуду эту девушку, не так ли?

Мама подходит к окнам от пола до потолка на другом конце комнаты и раздвигает шторы, солнце ослепляет меня и заставляет зашипеть.

— Господи, мам. — Я прикрываю глаза рукой, заслоняясь от света.

Она направляется к двери.

— Я хочу, чтобы ты спустился через тридцать минут. Все ясно?

Я вздыхаю.

— Зачем?

Она останавливается в дверях, бросает на меня взгляд через плечо и говорит:

— Назови это вмешательством.

 

* * *

 

Полчаса спустя я спускаюсь по лестнице, чувствуя, что уровень моей энергии падает с пугающей скоростью.

Я принял душ и почистил зубы — самый, блядь, минимум, но ощущение такое, будто я двигал горы.

Я просто вымотан.

Физически.

Морально.

Эмоционально.

С моих волос все еще капает вода после душа, но мне все равно, я считаю секунды до того момента, когда смогу снова рухнуть в постель.

— Мама? — зову я, когда добираюсь до первого этажа.

— Здесь, — отвечает она.

Я слышу ее голос в гостиной, почти предвкушая, как она усадит меня и напомнит все причины, по которым моя жизнь — полный отстой.

Но потом я заворачиваю за угол…

И вижу ее.

Она просто сидит там, болтает с моей мамой, ее рыжие волосы собраны в высокий хвост.

Она. Просто. Сидит. Там.

Как будто она не переворачивает весь мой мир просто своим присутствием.

Прямо рядом со мной.

Хэдли вскидывает голову, когда я вхожу, ее голубые глаза встречаются с моими и бьют по мертвому сосуду в моей груди.

— Привет. — Она одаривает меня робкой улыбкой.

Будь крутым.

— Привет. — Мой голос срывается, как у подростка предпубертатного возраста.

Она встает с дивана.

— Прости, что зашла так неожиданно. Твоя мама сказала мне, что ты под домашним арестом, и я вроде как спонтанно забронировала билет на самолет.

Она извиняется?

Она реально извиняется?

Каждая клеточка моего тела говорит мне упасть на колени и поблагодарить ее за то, что она пришла.

— Не извиняйся, — это все, что я могу сказать.

— Я оставлю вас наедине. — Моя мама поднимается на ноги и, выходя из комнаты, одаривает меня довольной улыбкой.

Вот почему она хотела, чтобы я принял душ.

Напомните мне поблагодарить ее позже.

Хэдли ждет, пока моя мама скроется из виду, прежде чем делает несколько шагов в мою сторону.

— Подожди, прежде чем что-то скажешь… если ты пришла сюда, чтобы сказать мне, что все кончено, пожалуйста, просто... не говори мне, что все кончено. — Моя просьба сбивает с толку так же, как и выражение ее лица.

Я почти уверен, что у меня галлюцинации, когда Хэдли обхватывает мою щеку рукой, в ее голубых глазах блестят слезы, и говорит:

— Ну, тогда… Думаю, хорошо, что я пришла сюда, чтобы сделать это.

И прижимается губами к моим, прежде чем успеваю хотя бы попытаться осмыслить ее слова. Я тут же хватаю ее за рубашку, притягивая ближе к себе, не отпуская.

Это чудо, что я на самом деле не падаю на колени, когда Хэдли обвивает руками мою шею, ее губы дают мне обещание, которое, как я боюсь, она не выполнит.

Я здесь.

Я никуда не уйду.

Я так чертовски боюсь, что она одумается и возьмет свои слова обратно.

Заберет свое сердце обратно.

Уничтожив мое в процессе.

Но она не делает никаких попыток остановиться, раскрываясь для меня, позволяя моему языку попробовать ее на вкус. Я стону, обхватываю свободной рукой ее горло и сжимая ровно настолько, чтобы сорвать стон с ее губ.

— Ты действительно здесь? — Я выдыхаю ей в рот, когда мы отрываемся друг от друга. Но погружаюсь обратно, прежде чем она успевает ответить. — Ты моя?

— Не знаю, переживу ли я, если ты уйдешь еще раз.

Хэдли отступает, в ее заплаканных глазах отражается облегчение, отразившееся в моих глазах. Тогда она делает меня самым счастливым человеком в мире.

— Я твоя. Сейчас и всегда.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что она имеет в виду мою песню.

Нашу песню.

Я написал «Я все еще твой» для нее, когда мне было пятнадцать лет, и все эти годы спустя, по-прежнему верю в каждое слово. Я ни хрена не знаю о том, что будет дальше, но в чем уверен, так это в том, что...

Дело в том, что я буду любить эту девушку до последнего вздоха на этой земле.